Ни боли, ни забот, и все вокруг ярко. Словно только что прозрел, будто спал, спал и вот проснулся. Он огляделся и увидел Прохора. Тот встал поперек, руки в боки, вид смурной, сердитый:

– Эт ты куды собрался? А ну кыш обратно в тело! Кому грю?! Ну! – ногой топнул.

Самаре и смешно и грешно. Оглянулся и себя увидел:

– Нихрена себе… Что за ерундовина?

– Право твое, по рождению, от предков боковых ветвей привет! Да не вовремя выказолось! Кыш в обрат, говорю, неслух! И где твои запропали? Один же ж биолог, да? В ладах должон быть с лекарством. Залатает. Ложись и жди!

Самара косился на себя, лежащего под сосной, на спину девушки, на хмурого Малика, что у костра в берестенном котелке какую-то похлебку колдовал, и не чуял запахов, не чувствовал физической боли, но иные чувства обострились.

Мир вокруг ожил и, казалось, что деревья вокруг чуть гнуться, танцуя вальс, трава шепчется, котелок ворчит, языки пламени его ласкают.

– Прикольно, – заулыбался мужчина. Любопытство и воля дарили эйфорию, и не было ни страха, ни сожаления.

– Я те дам, веселится он понимашь! Атедь до тела! – верещал Прохор, но Самара отмахнулся.

Оглядел себя – а нечего, нет его. Потянулся и у верхушки сосны оказался. Сверху вовсе смешно было смотреть на свой труп и стражей, на языки пламени.

– Ну, дождесси от меня! – зашипел Прохор и вцепился в него, повис как кирпич, утягивая вниз. Самара сам не понял, как шлепнулся.

Глаза открыл и опять навалилась боль и слабость, жар. Хотелось пить.

Лань точно бы угадала – поднесла настой из каких-то трав к губам.

Плохо. Как из огня да в полымя.

Пару глотков и без сил глаза закрыл. Немного и вновь рядом с телом стоял.

Прохор только рот открыл – мужчина палец выставил:

– Заткнись, а то придушу.

Парень с треском сомкнул челюсть и только взглядом всю "любовь" выказывал.

Самара огляделся – в принципе ничем жизнь вне тела не отличалась, только краски ярче казались, зрение острее, восприятие, словно нервы оголили. Он видел то, чего видеть не мог – птицу, спрятавшую в кустах свою кладку в полкилометре от стоянки людей, гриб, таранящий дерн, рыбу, плескающуюся в озерке далеко слева. И точно так же чувствовал, причем на уровне "знаю", не объяснимым ни логикой, ни разумом образом.

Не было запахов, тактильных ощущений, но было четкое "знаю" на любой предмет. Смотрел на Лань и чувствовал ее мысли, именно ощущал о чем она думает, ее тоску и страх, что он умрет и все окажется напрасно. Она переживала за него не как за приглянувшегося мужчину, как за нечто божественное. Он был для нее тем смыслом, ради которого стоило жить, но если умрет, то и ей незачем существовать.

Самара хмурился, вслушиваясь в ощущения, в те токи, что шли от девушки и мог облечь их в слова, но они были не нужны.