— Горбачев? А это еще кто? Что-то я такого и не припомню…

— Да он недавно там, — сказал Ларик. — Ставропольский, пятьдесят четыре года…

Мазур так и вылупил на него глаза:

— Повторяю по буквам. Пятьдесят четыре.

— Охренеть… — сказал Мазур. — Это ж пацан, по тамошним по меркам. Мир перевернулся, не иначе… Пятьдесят четыре? Лаврик, что у нас в отечестве деется?

— Все правильно деется, — ухмыльнулся Лаврик. Наклонился к нему и понизил голос. — По точным данным — человек Андропова… Понял?

Мазур сидел в совершеннейшем обалдении, зажав в руке нетронутый стакан, переваривая эти сногсшибательные новости.

— Дернем, — сказал Мазур с непритворным воодушевлением. — За Михаила… как там его?

— За Михаила Сергеевича! — сказал Мазур.

И молодецки осушил налитый до половины стакан, не поморщившись. Блаженное тепло разлилось по телу, и будущее казалось не то чтобы прекрасным, но, безусловно, радостным, а все недавнее прошлое, все пережитые на суше треволнения, все лица и улицы, все схватки и женские объятия уже таяли в памяти, как сон или туман — в том числе и женщина с картины Боттичелли, имевшая глупость всерьез влюбиться в привидение. Где-то на донышке души ощущалась печальная заноза, но это, он знал, ненадолго: такая уж судьба выпала, не имел он права ни на прошлое, ни на воспоминания…

…Он получил Красную Звезду — как и остальные пятеро живых вкупе с шестым, обозначенным «посмертно».

А вскоре в стране начались нешуточные перемены, и начались они с того, что карающий меч единственно верного учения, ненадолго оставив в покое чудище империализма, обрушился, молодецки рассекая воздух, на гидру пьянства и алкоголизма…