Убеждала себя, что надо разорвать, послать его к черту. Но как же Маруся? А страх одиночества? И как же ее любовь? Выходит, надо терпеть. Он странный, непонятно, что он учинит в следующую минуту, с ним никогда не будет покоя, он сделал из нее неврастеничку. Причинил ей много боли. Он никогда не сделает ее жизнь стабильной, спокойной и счастливой, однажды он влипнет во что-нибудь ужасное, и закончится все кошмаром, тюрьмой или чем-то еще. Но она снова впускала его в свою жизнь, снова прощала и снова крепко обнимала по ночам.

Но однажды терпение кончилось и Анна подала на развод."

"Муж воспринял это спокойно и с пониманием. Кажется, даже с облегчением. Разлюбил? А может, никогда не любил. Это она любила, а он… Он продолжал делать, что хотел.

Разве любовь не самопожертвование? Разве не отречение от старых привычек? Для него – точно нет. Это для нее любовь была жертвоприношением, а для него… Не смешите!

Ничего его не изменило, ничего. Ни возраст, ни наличие жены, ни появление ребенка. Кстати, Маруся была с ним как две капли воды.

Спустя полгода Анна узнала, что он сошелся с женщиной, которая его везде сопровождала. Вот что ему было нужно – не тихая семейная заводь с ужинами и телевизором, не дочка, и не уют и пироги, которые пекла Анна, – ему нужна была соратница и единомышленница. Похоже, он нашел то, что искал.

Первое время после развода она привыкала к тому, что его больше нет в ее жизни. Привыкала мучительно и долго, а когда привыкла – выдохнула, ожила. Ее перестали мучить ночные кошмары и страшные сны, она не вздрагивала от звука открывающегося лифта и телефонных звонков.

Привыкла, а потом… Потом вернулся кошмар – Анна бешено ревновала бывшего мужа к его новой подруге и никак не могла смириться, что он никогда не вернется.

Иногда он звонил. Пару раз просил вывести дочку в сквер возле дома. Анна, надев темные очки – не дай бог, он увидит ее больные глаза, – выводила Марусю. Девочка отвыкла от него, шарахалась, пугалась, но спустя несколько минут узнавала и, оглядываясь на мать, старалась скрыть радость.

Анна сухо кивала и шла к подъезду. Никаких разговоров, совсем никаких, как будто не было прожито шесть трудных лет, как будто вообще ничего не было, ничего – ни хорошего, ни плохого. Обидно было ужасно – ну разве нельзя общаться, как все интеллигентные люди: перезваниваться, интересоваться делами друг друга. Ради дочки, ради самих себя, чтобы просто не было стыдно?

И вдруг осенило – ему просто неинтересно! Она ему неинтересна ни как человек, ни как женщина, ни как мать его единственной дочери. Хотя кто знает, действительно ли Маруся единственная – при его-то образе жизни?

И снова накрыли тоска, одиночество и страхи. Ее снова предали.