И вынуждала его повторять движения снова и снова, еще и еще, пока на глазах бедняги не выступали безмолвные слезы.

Днем Джилл вновь принималась за Тоби, пытаясь заставить того заговорить:

– Нет! О-о-о-о. Округли губы, Тоби. Заставь их тебе подчиняться. О-о-о-о…

– Нет, черт бы тебя взял! Ты будешь говорить! Ну давай снова. О-о-о-о…

И все начиналось сначала.

Каждый вечер Джилл кормила мужа и ложилась рядом. Держа его в объятиях, медленно водила его иссохшими руками по своему телу, грудям, легкому холмику внизу живота, нежной расщелине между ног.

– Видишь Тоби? Чувствуешь? Это все твое, милый, – шептала она, – принадлежит тебе.

Я хочу тебя. Хочу, чтобы ты выздоровел и мы вновь любили друг друга. Хочу, чтобы ты взял меня, Тоби, брал снова и снова.

Он не отрываясь глядел на нее ясными живыми глазами, издавая несвязные всхлипывающие звуки.

– Скоро, Тоби, скоро.

Джилл не знала усталости. Она отпустила слуг, потому что не желала присутствия посторонних, сама готовила, заказывала продукты по телефону, никогда не выходила из дома. Вначале ей то и дело звонили, но вскоре поток любопытных стал уменьшаться и в конце концов иссяк.

Репортеры перестали интересоваться здоровьем Тоби Темпла. Весь мир знал, что великий артист умирает. Кончина Тоби была просто вопросом времени, но Джилл не собиралась этого допустить. Если Тоби умрет, она умрет вместе с ним.

Дни слились в одну долгую, монотонную, изматывающую цепь дел и обязанностей. Джилл вставала в шесть часов утра и первым делом мыла Тоби. Тот страдал недержанием, и, хотя она старалась подкладывать клеенку, приходилось иногда менять его простыни и пижаму. В спальне стояла невыносимая вонь.

Джилл наливала в таз теплую воду, брала губку и салфетки, смывала с тела Тоби засохшую мочу и экскременты, потом вытирала, припудривала тальком, брила и причесывала.

– Ну вот! Ты прекрасно выглядишь, Тоби. Увидели бы тебя сейчас поклонники! Но ничего, скоро увидят. Еще драться будут за билеты на концерт. И президент приедет – все захотят увидеть Тоби Темпла.

Закончив туалет Тоби, Джилл готовила для него завтрак – овсянку, или манную кашу, или яичницу-болтунью – словом, то, что он мог глотать, не пережевывая, кормила, как младенца, и непрерывно говорила, обещала, что он скоро выздоровеет.

– Ты Тоби Темпл, – монотонно повторяла она, – все тебя любят, хотят, чтобы ты вернулся. Зрители ждут тебя, Тоби. Ты должен выздороветь ради них.

И вновь начинался выматывающий день.

Джилл отвозила искалеченного, неподвижного мужа в бассейн, сгибала и разгибала руки и ноги, разминала мышцы, потом массировала его и учила говорить. Подходило время обеда. Джилл бежала на кухню, кормила Тоби, и все начиналось сначала.