Если его не будет… Я не знаю! Он нам нужен, черт побери! — Саныч набрал в легкие воздух, и его понесло: — Как вы меня… Как вы мне! — Он потряс кулаком. — Кого я на его позицию поставлю? Синяка? Он не продержится два тайма! Еще и Неруш наш вареный, как… как… медуза!

Промелькнула мысль, а что будет, если сварить медузу?

— «Уралмаш» потеснил ростовчан, он теперь на второй позиции, а мы — на четвертой.

— Это потому, что, Саныч, мы два матча пропустили, — успокоил его я. — Отыграем — поднимемся.

— Отыграем, угу, — проворчал он, махнул рукой и вышел.

Следом вышел Тирликас, я кивнул Дарине и направился за ним. В номере он включил глушилку и сказал, не дожидаясь вопроса:

— Все получилось. Жива. Доставлена спецбортом в Москву, под наблюдением. Точнее ее в Москву привезли и там допрашивали, вскрывали послание. Прямо в клинике.

Тирликас оперся спиной о стену и скрестил руки.

— Что с ней? — спросил я.

— Кровоизлияние в мозг, но опасности для жизни нет, восстановится. Все виновники арестованы, их имен тебе знать не положено. Так что ты, Саня, молодец.

— Что будет с Энн? Она сильно замазана?

Витаутыч качнул головой.

— Девчонку использовали втемную. Что с ней дальше, не знаю. Она под лекарствами спит. Одно мне очень не нравится. — Он взял привычную паузу на самом интересном месте. — Все это дело никак не связано с убийствами одаренных.

Эпилог

Не так я себе представлял поездку в Ялту! Думал, что вернусь отдохнувшим и хоть немного загоревшим, а чувствовал себя выпотрошенной тушкой. Все, что мне хотелось — спать, даже чувства поугасли и краски, казалось, обесцветились.

Еще и напоследок Погосян словно издевался и не приходил в гостиницу за своими вещами. После двенадцати, когда настало время освобождать номера, мы сложили все, что он оставил, в чемодан, и забрали с собой в холл, где расселись на диванах. Димидко, нервно поглядывая на часы, мерил шагами коридор и то и дело отвешивал реплики, какой Погосян нехороший. Причем градус кровожадности этих реплик возрастал. В двенадцать он грозился только лишить его премии, в час — посадить на скамейку, а в два — уже готов был пустить ему кровь.

Синяк, Колесо и старшее поколение было уверено, что Мика нас, точнее меня, так воспитывает. Ну не настолько же он идиот, чтобы отказаться от карьеры из-за личных обидок?

Гусак и Микроб, который перестал меня обвинять в донжуанстве только после проведенной беседы, уверяли, что Погосян не просто обиделся, он обозлился и перевел меня, а вместе со мной и всю команду, в разряд врагов.

— Ну и дурак, — сказал Димидко, маячащий перед моим лицом, как маятник: туда-сюда, туда-сюда.