Мыслимо чтобы маг, да вдруг о ком-то заботился больше, чем о деле своем? Мыслимо ли думать о подобном, мыслимо ли полагать… А вот думает же. Заботится. Переживает. Не за Гиблый яр, не за два круга силы чародеями оставленные, а за меня волнуется. За меня… и тепло на душе так от мысли этой, так тепло, что улыбка с лица не сходит.

Кое-как поднялась, волосы причесала, вернулась к блюдцу, в плед шерстяной закуталась, вновь яблочко наливное по серебряной поверхности пустила, да и произнесла имя почти родное:

Засветилось блюдце, и показало мне помещение интересное. Уж до того интересное, что я сразу-то на мага и не посмотрела — все картиной за спиной его любовалась.

Уж было чем — полки стенные в щепки, книги в кучу свалены, тьма бешенства бессильного в воздухе клубится.

Вздохнула тяжело, на мага взбешенного поглядела, да и сказала примирительно:

— Охранябушка, не серчай понапрасну, не гневайся. И успокойся, поводов то переживать нет у тебя.

Закрыл маг глаза, ладони в кулаки судорожные сжаты, по скулам желваки плетью нервно дергаются, лицо бледное от гнева и… и родное такое. А я, я объяснить попыталась:

— Ты пойми, Агнехран, другого пути не было у меня, и выбора не было иного — от навкар лесу беды много, от каждого шага ее гниль расползается, да гниль заразная.

Сама я им не соперник — с одной бы еще с трудом, да справилась бы, а как вторая пошла, третья, четвертая… Все что мне оставалось — Ярину усилить, это и сделала.

— Дура,- очень тихо сказал охранябушка.

И глаза открыв, так на меня посмотрел, как не на дуру глупую глядят, а на женщину, да самую любимую.

— Одно говоришь, о другом думаешь, — без обиняков сообщила с вызовом.

— Ведьма, — усмехнулся охранябушка.

А потом вдруг сказал: — Знаешь, жена из тебя будет хорошая. Лучшая на всем белом свете, ведь чтобы не сказал, пусть даже и в сердцах, правду все равно видишь.

Улыбнулась, и на душе тепло так, хорошо, светло очень. И хочется этот миг остановить, просто остановить, чтобы хоть отогреться, да только, раз уж лучше мне стало, пора за дела приниматься, и дела серьезные.

— Весь, — тихо Агнехран позвал.

Я взгляд на него вновь подняла.

А он, хоть и злой был, хоть и гневался, хоть и себя с трудом сдерживал, а все же нашел в себе силы сказать:

— Я тебе сердцем клянусь, жизнью, всеми своими принципами — все что знал я о кругах тех, что они врата в мир мертвых, из которых нежить опасная путь каким-то образом да находит.

О круге Жизни мне было неведомо.

И я, я глядя в глаза его синие, почему-то поверила. Всей душой поверила. Не знаю почему, совсем не знаю.

— Мы пытались этот путь закрыть, — продолжил Агнехран,- много, много, много… чудовищно много раз. А знаешь почему?

Головой отрицательно покачала, все так же на него глядя.