Наметив цель – устроить скромные и безупречные похороны сестры, – он ни разу не глянул по сторонам, отбрасывая любую мысль, которая не касалась непосредственно процедур. Дать волю рассудку означало взорвать его. Так он и плыл, что днем, что ночью, спустив все паруса, переведя мотор на самые малые обороты, опасаясь бушующего ветра отчаяния и безумия, который его подстерегал.

Чудом Эрван выжил. Вертолет перебросил его сразу в «Cavale blanche» – к тому моменту он уже погрузился в кому. «Тем лучше», – сказали медики. Чтобы выдержать все манипуляции, которых требовало его состояние, лучше было ничего не осознавать.

Эрван получил три пули. Первая прошла под левой ключицей, пробив ткани, потом срикошетила о лопатку, прежде чем выйти наружу. Эта рана, хоть и была ближе других к сердцу, оказалась наименее серьезной. Вторая пуля проникла в брюшную полость, отклонилась от первичного направления, поразив двенадцатое ребро, и зарылась в желудок. На ее извлечение ушло два часа работы. Третий снаряд попал в паховую складку, разрушив мускулы и ткани, но не повредив никакого органа.

Самым сложным и критичным было остановить внутреннее кровотечение и восстановить горло. Шипы разодрали трахею, гортань и задели пищевод. Наложив швы на раны, врачи приступили к голосовым связкам, тиреоидно-аритеноидным мускулам и ложным голосовым связкам. Потребовались долгие часы дополнительных операций, и хирурги – двое из которых прибыли из парижского военного госпиталя Валь-де-Грас – были настроены не слишком оптимистично.

Двадцать четыре часа ожидания, чтобы с уверенностью сказать, что непосредственная опасность для жизни миновала, но проблема осложнений никуда не делась: печень сильно пострадала, и было маловероятно, что к Эрвану вернется способность говорить.

Лоик принял последнее известие с фатализмом: главное, чтобы старший остался на борту. В любом случае, утешался он в отупении, Эрван никогда не был особо разговорчив.

Лоик снял номер в гостинице в Бресте, но так там и не показался. Он ютился в госпитале, и когда не сидел у изголовья брата, то пребывал двумя этажами ниже, у останков сестры.

Он просто стоял рядом, широко раскрыв глаза, и смотрел на нее. Иногда он тихонько говорил с ней или напевал слова старого шлягера Кэта Стивенса:

Лоик встряхнулся. Надгробная речь священника подходила к концу. Почему священника? У него не хватило сил отказаться от классической церемонии. Но когда церковник попросил описать, каким человеком была его сестра, он ответил: «В ней не было ничего особенного. Главное, будьте кратки».