Волны отступали, тихонько пересмеиваясь.

Гаэль прошла через сад, споткнувшись о драгу для ракушек и верши для крабов (Старик еще и баловался ловом), потом поднялась по склону и окинула взглядом большую бухту с влажным песком и россыпью луж, сверкающих под луной. Только дети любят отлив – лучший момент для пешей рыбной ловли. А вот ей он всегда был по сердцу: в пейзаже с выброшенными на берег ламинариями и разверстыми садками для мидий было нечто обнаженное, словно освежеванное, и это ей нравилось. Она обожала часы, когда море расшаркивалось и уходило, оставив за собой лишь испарения мокрого дерева, душок грустного секса…

Она присела на вершине откоса и свернула сигарету, что снова напомнило ей об Одри и ее ужасной смерти.

В следующую секунду она увидела себя убивающей троих людоедов в номере швейцарской гостиницы. Все это казалось ей совершенно нереальным – и тщетным. Столько крови у края бездны, а что остается, кроме пустоты? И даже стремление увидеть, как арестуют или убьют Фарабо, не притягивало ее так, как обоих братьев.

Она выкурила сигарету и быстро заскучала. Она всегда разыгрывала из себя мизантропа, а то и социопатку, но стоило остаться одной, и ей становилось тоскливо – особенно на природе.

Она снова поднялась, оглядела бухту – исключительно для чистоты стиля, – потом пошла вдоль сосен, склоняющихся под ветром. Самым странным была тишина: море удалялось, оставались только камни. Она бросила окурок и решила вернуться – ей было не только тоскливо, но и до чертиков страшно.

Когда она зашла в дом, братья накрывали на стол, пока Маэ суетился на кухне. Она проскользнула туда, чтобы глотнуть горячего чая – он всегда стоял наготове в термосе.

Старый бретонец устроил в раковине настоящую бойню: ракушки, ножи, уже открытые створки были навалены кучей, а он колол панцири крабов.

– Если вам не хочется морепродуктов, – пояснил он сквозь брызги, летевшие во все стороны, – я прихватил немного кровяной колбасы.

Гаэль плюнула на чай и отправилась блевать в ванную на первом этаже, примыкающую к ее спальне. Прополоскала рот. Желчь еще жгла горло, а внутренности словно залили ацетоном, но она чувствовала себя легкой, опустошенной, безмятежной. Посмотрела на себя в зеркало: черты лица разгладились и будто расцвели.

Анорексия только к этому и стремится: стать бесплотной, улететь с капелькой дождя, как крошечные феи из детских книжек.

Мрачный ужин. Оба братца дулись друг на друга, а ей не хотелось выступать в роли арбитра. Редкий обмен репликами сводился к обсуждению катеров: Маэ выступал за «Boston», поди знай почему, Лоик утверждал, что у того проблемы с механикой, что станет очевидно зимой, Эрван отделывался односложными междометиями, Гаэль ничего в этом не понимала.