— Ян… мне больно… мне страшно… я не хочу умирать после всего, что уже пережила и за что так боролась, — смотрела я прямо в блестящие черные глаза. — Останови это… Я больше не могу… Я так хочу, чтобы все это прекратилось… Скажи мне, что тебе все равно. Скажи и я поверю… Я всегда тебе верила, пожалуйста, скажи… Пожалуйста, умоляю, скажи, и мне станет легче прожить эти последние дни. Хватит меня мучить…

До моей щеки неторопливо и мягко прикоснулась когтистая ладонь, невыносимо нежно стирая слезы с моей щеки. От щемящей нежности в груди захотелось выть и кричать.

Но вместо этого я прикрыла глаза, тихо млея от этих прикосновений, которые рвали мою душу в клочья. С щеки ладонь переместилась мне на затылок и крепко сжала волосы. Боль не причинял, но отлично указывал на мое место. Как подтверждение мыслей, так и не открывая глаз, я услышала шепот твари у своего лица:

— Мне плевать, что ты там себе надумала, но если решишься на пойти на это — я утоплю этот дворец в крови прежде, чем ты дойдешь до Улссона. Поняла меня? Мы заключили с тобой сделку, Тори.

Ты отдала мне свою преданность и душу, как тебе нравится думать, а после самостоятельно отдала право и на тело. Оно — мое. Точка. Не я поставил тебя в такие рамки, Тори, а ты сама. Ты добровольно дала мне право считать тебя своей. И своим я делиться не желаю, даже если это будет грозить тем, что мне придется уничтожить весь этот мир и все его население, включая Уллсона. Останемся только ты, я и выжженный мирок. Подумай об этом, прежде чем искать легкие пути. Сдайся или борись дальше. Последствия ты знаешь, — произнес он напоследок и прижался к моим губам болезненным, клеймящим и кусающим поцелуем, от которого у меня на губах выступила кровь. А в следующее мгновение я в комнате уже была одна, со своими мыслями и болью. Как и хотела: одна, в покое и жалости к себе…

Ту ночь я провела в одиночестве, что против всех законов логики не принесло мне облегчения. Вероятно, потому, что все равно большую часть ночи прорыдала в подушку, без возможности остановиться. Обнимала себя за плечи, сжималась в комок, но меня продолжала бить нервная дрожь, от которой сводило напряженные мышцы, а грудь все продолжала нестерпимо болеть от неконтролируемых рыданий.

На утро я проснулась «писанной красавицей», отчего ужаснулась даже моя служанка, решив, что я при смерти, и вызвала мне лекаря. Тот решил, что я все же простыла после купаний в реке, на что я даже не подумала возражать, придя к выводу, что воспользуюсь этой так кстати подвернувшейся отмазкой и «на работу» не пойду.