Полковник Гущин на все доводы возражал, что психиатры во время судебно-психиатрической экспертизы в стационаре будут не столько стараться уличить Пелопею в симуляции амнезии, сколько постараются ответить на самый важный для следствия и суда вопрос — о ее вменяемости. То есть о ее способности отдавать отчет в своих действиях трехлетней давности и сегодняшнего дня и руководить ими. Именно это в большей степени интересовало полковника Гущина.

И в этом Катя была с ним согласна. Вопрос вменяемости сейчас — самый важный. А насчет амнезии — подлинной или ставшей плодом симуляции… Как психиатры смогут это выявить и точно установить, ну как? Человек все время упорно твердит: я не помню, я не помню.

Как можно уличить его в обратном? Проверить на детекторе лжи? Это ничего не даст.

Катя вынуждена была признать, что это действительно идеальная форма защиты.

Но ни с чем другим она соглашаться не собиралась. Ее по-прежнему терзали сомнения. Многое, очень многое и в этой версии не сходилось. Свести концы с концами по множеству фактов было невозможно. И Катю поражало, с какой легкостью сейчас полковник Гущин от этого отмахивается.

Да, его до глубины души потрясло то, что они обнаружили в доме в Дятловке. Его серьезно уязвило и то, что он сомневался теперь в искренности не только Пелопеи, но и ее матери Регины. Катя думала: видимо, Гущин поверил Регине Кутайсовой, когда она говорила о своей невиновности в нападении на Жанет. А сейчас и эта вера рассеялась в прах.

Она с затаенным страхом ждала встречи Гущина с Пелопеей и ее матерью. У нее появилось предчувствие: ни к чему хорошему это не приведет.

Все споры закончились к вечеру. К половине шестого следователь привез подписанное постановление о помещении Пелопеи Кутайсовой в стационар на судебно-психиатрическую экспертизу. В начале седьмого они все уже были на Патриарших.

Полковник Гущин ехал в машине с оперативниками и следователем. Катя отправилась вместе с Клавдием на его машине.

Вся их внушительная делегация вошла в подъезд розового дома, поднялась по лестнице и сгрудилась на лестничной площадке.

Кате вдруг снова захотелось уйти, скрыться, быть подальше от этого места.

Все до боли напоминало драмы, которые разыгрывались в стенах этих старых, много чего повидавших домов.

А это нас арестовывать пришли…

Приходили вот так, толпой, в которой маячил на задах бледный от страха управдом… Приходили в кожаных куртках, скрипя портупеями маузеров, приходили в штатском, оставив у подъезда «черный воронок», приходили арестовывать, сажать, расстреливать, приходили, стуча сапогами по вощеному паркету, выворачивая под видом обыска все ящики и шкафы.