И если бы сейчас твои руки были свободны, а в одной из них был бы кинжал, как бы ты поступил на этот раз?

Лайвар молчал, упрямо уставившись в пол.

– Ну, – поторопил его Лабастьер. – Я жду.

Стражник-урания, поторапливая с ответом, ткнул Лайвара в бок древком копья. Тот вздрогнул и поднял голову. Он был бледен, но лицо его выражало решимость:

– Я бы снова поступил точно так же, мой император. Отец должен быть отмщен. Таков неписанный закон нашего племени. И ты знаешь о нем.

– Что ж, ты честен. Строптив, как отец, но честен. И ты – отличный работник. Я оставлю тебе жизнь…

В глазах Лайвара мелькнули удивление и радость. Было видно, что он не рассчитывал на пощаду.

… – Но лишу тебя способности летать…

– Подобное наказание давно уже не практикуется в нашем Мире Стабильности, – продолжал император, – но и на жизнь Внука Бога не покушались уже почти три столетия.

– Всему свое время. Кто же будет заведовать моим информаторием?

– Лучше убей, – повторил Лайвар, голос его окреп. – Иначе я буду мстить и дальше…

– Мне нравится такая игра, – усмехнулся Лабастьер. – Знал бы ты, как мне бывает скучно.

– Что ж. Если ты решил поселить в своем гнезде скорпиона, будь готов к его укусам… Мсти, Лайвар. Устраивай заговоры, плети интриги, планируй перевороты… Богу иногда полезно испытать ненависть смертного. Это забавляет и не дает бдительности уснуть окончательно. Уведите его, – бросил он ураниям. – И пусть сегодня вечером палач отсечет ему крылья. А в следующий раз, – вновь обратился он к Лайвару, – тебе отрежут кисти рук, ежели они вновь дерзнут подняться на императора…

Стражники поволокли Лайвара прочь, а Лабастьер, откинувшись на спинку стула, закрыл глаза и окунулся в водоворот образов, видимых тысячами его глаз. И вновь Наан ощутила доминанту совокупности его эмоций. Это была ПЕЧАЛЬ ОДИНОЧЕСТВА. Печаль, похожая на беспросветную всеобъемлющую скуку. Ему действительно нужно, чтобы кто-нибудь ХОТЯ БЫ НЕНАВИДЕЛ его. Он никогда не испытывал любви, и то религиозное обожание, которое выказывали ему подданные, тоже не было любовью. Наан казалось, что огромная ледяная глыба застыла у нее (у него) в том месте, где должно быть сердце.

И именно этим щемящим ощущением закончилась вторая мнемозапись Лайвара.

Наан стянула с головы обруч. Чувствовала она себя совершенно разбитой.

Ты уснул во сне, и приснилась явь,

Ты проснулся обратно в сон…

Жил Охотник. Как-то, себя познав,

Не вернулся из яви он…

Он исчез. Теперь ты спроси себя:

«Знаю ль я, что я впрямь рожден?»

Наан проснулась от неожиданного сотрясения сетки гамака.

– Привет, сесричка! – прокряхтел Лайвар, вывалившись из отверстия в потолке и рухнув рядом с ней.