– Добро пожаловать! – широко улыбнулся Дент-Харрул, когда они приземлились на крышу, и шагнул было к входному отверстию, но Наан остановила его:

Он удивленно обернулся.

– Подожди… – повторила Наан тихо и несколько секунд вглядывалась в его смуглое лицо… А затем, основательно размахнувшись, отвесила ему звонкую пощечину.

Оторопевший самец даже не успел отшатнуться, только схватился за щеку, и затравленно молчал, глядя на Наан блеклыми изумрудинками глаз.

– Извини, – сказала она все тем же бесцветным голосом. – Пойдем.

– Знаешь ли ты, кого ты ждешь?

– Нет. Но таков мой рок.

– Знаешь ли ты, зачем ты живешь?

– Нет. И какой в том прок?

– Знаешь ли ты, когда ты умрешь?

– Да, коль назначен срок.

Впервые в жизни Наан столкнулась с приспособлением, которое Дент-Харрул назвал «лифтом». Она нашла его хоть и странным, но удобным. Они опустились к основанию строения, затем, проведя Наан десятком узких кривых коридоров, Дент-Харрул вывел ее в центральный информаторий мнемотеки – просторное сферическое помещение, стены, пол и потолок которого были усеяны тысячами небольших углублений с носителями информации.

Наан бывала в мнемотеках и раньше, правда, значительно меньшего масштаба, но в первый раз она видела, чтобы пространство зала информатория не было абсолютно пустым, что позволяет бабочке, свободно перелетая от ячейки к ячейке, выбрать себе все необходимое. Наоборот – этот зал сверху донизу был опутан множеством флуоновых нитей. Приглядевшись, она поняла, что это – эластичные лестницы. А еще чуть позже уяснила себе и их назначение. После того, как увидела брата.

Она помнила, что брат ее немолод и, как ей казалось, была готова к встрече… Но это оказалось заблуждением. Цепляясь за перекладины, проворно и в то же время неуклюже, словно лесной паук, по одной из лестниц на пол сполз самец. Сначала он показался Наан дряхлым от старости. Но она тут же поняла, что дело вовсе не в возрасте, а в том, что перед ней – калека. Вместо кистей обеих рук из рукавов его серого комбинезона торчали блестящие металлические крючья-протезы. Лицо самца было обезображено шрамом, захватившим и правый глаз. Но больше всего Наан поразило то, что у него не было крыльев.

Очутившись перед Наан, калека, криво усмехаясь, вперил в нее жесткий взгляд единственного, черного, как ночь, глаза.

– Здравствуй, сестричка, – проскрипел он и тут же разразился приглушенным ухающим смехом, больше похожим на кашель. Так же неожиданно прервавшись, он добавил: – Испугалась?

– Чего я должна бояться? – пересилив оцепенение, произнесла Наан твердо.

– Ни «чего», а «кого». Меня, конечно! – заявил калека и заухал снова.

– Твои увечья достойны жалости, а не страха, – ответила она холодно.