Не магическое зеркало, а деланный волшебный «батут», на зависть всем Талантливым магам.

Поток эфира внутри меня спал, и время резко ускорилось. Вжжууух! «Молот» вернулся к своему создателю и шмякнул весёлую компанию прусских магов во всю силу. Впрочем, результата взрыва я не увидел — от перенапряжения Таланта меня скрутило пополам. Колени подломились, и меня стошнило на выжженную траву горькой желчью. Чёрт побери! Как не вовремя!

— Константин Платонович, держитесь.

Киж подхватил меня под руки, поставил на ноги и потащил к батарее.

— Ничего, это пройдёт, отлежаться вам надо. Сейчас всё сделаю, не переживайте, — бормотал он, ведя меня мимо пушек. — Дядя ваш тоже вот так перенапрягся несколько раз. И ничего, на следующее утро как огурчик был! И вы полежите, отдохнёте и станете ещё сильнее прежнего.

В ответ я только мычал, борясь с тошнотой, и старался перебирать ватными ногами, чтобы не волочиться мешком картошки. В груди успокаивающе урчал Анубис, и становилось как-то легче. Ерунда! Главное жив, а силы восстановятся.

Надо мной не было ничего, кроме неба, — высокого неба, не ясного, но всё-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нему серыми облаками. Глядя в бесконечное небо Пальцига, я поймал у себя в голове жужжащую мысль: что всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба; ничего, ничего нет, кроме него; но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, опёрся руками о землю и сел. Ерунда всё это! Вот поле боя, только оно сейчас и реально. Надо встать и продолжать битву, а то и правда атакующие пруссаки устроят мне вечный покой.

— Выпейте, вашбродь. Зараз легче станет.

Перед глазами замаячил унтер Сидоров, который сунул мне в руку квадратную бутылку. Глотку першило, и я приложился к горлышку, не глядя на содержимое. Молоко! Ух ты, как хорошо пошло! Не отрываясь, я выпил всю бутылку одним залпом.

Голос у меня хрипел, будто после болезни.

— Пожалуйте, вашбродь.

— Помоги мне встать.

Оперевшись на руку унтера, я смог подняться. Меня ещё чуть-чуть пошатывало, но с каждой минутой становилось всё лучше. То ли молоко подействовало, то ли организм сам справлялся с перенапряжением.

Пушки молчали. Орудийные расчёты сидели, отдыхая в ожидании приказа. Я дошёл до Корсакова, наблюдавшего за противником в подзорную трубу, прочистил горло и спросил:

— Константин Платонович! Ну вы и горазды драться! — Корсаков искренне обрадовался моему появлению. — В одиночку против троих боевых магов! Восемь «молотов» отразили, да ещё и одного пруссака прихлопнули. Сильны вы, Константин Платонович! Боюсь, вас теперь из артиллерии переманят после таких подвигов.

Я не стал поправлять его, что «молотов» было шесть, но поморщился на последних словах.