Извини, — с сожалением в голосе произнес Гром и, достав из кармана кожанки пистолет, упёр его холодный ствол в давно не стриженный затылок пилота.

Жалобно скрипя, вертолет завалился набок и быстро пошел к земле.

— Все, хорош! — крикнул Гром, когда до земли осталось несколько метров. — Прыгай

— Не, не могу! Страшно! — замотал головой пилот.

— Прыгай, мать твою! — Алексей, точно котенка, схватил за шиворот хлипкого лётчика и, распахнув дверь, выбросил его в поднятый лопастями винтов снежный вихрь.

Маленький пузатый вертолёт опасно клюнул носом, затанцевал было в воздухе, словно норовистая лошадь, но Гром уже поймал затертую многими руками шершавую рукоять рычага управления.

Сделав широкий вираж, Алексей развернул ревущую железную стрекозу и повел ее над затянутым льдом озером туда, где пробивались сквозь снежную круговерть яркие огни Хмуровой усадьбы.

Поднявшись повыше, Гром направил машину полого к земле. Широко расставив ноги, уцепившись стынущими пальцами за обледеневшую обшивку, он встал у открытой двери. Встречный ветер бешено рвал одежду, слепил глаза. Далеко внизу со страшной скоростью мелькала ледяная гладь озера.

— Ну, прости господи, грехи наши тяжкие, — прошептал Алексей и, размахнувшись, что было сил кинул вперед, по ходу вертолёта, связку гранат.

Бухнуло, ослепительно вспыхнуло впереди. Взметнулись вверх обломки льда и фонтаны воды. А вертолёт быстро мчался вперёд, скользил по наклонной траектории над уже образовавшейся от взрыва полыньей.

«Не успею», — холодея, подумал Гром.

Обернувшись, он бросил последний взгляд на начиненные пластиковой взрывчаткой ящики и, разжав пальцы, крикнув что-то неразборчиво матерное, прыгнул с высоты десятка метров, полетел вниз во тьму, навстречу матово поблескивающему черному льду.

И снова ему повезло. Он упал в воду у самого края широкой полыньи, больно ударившись спиной. Ухнул с головой в обжигающе-ледяные чернила. Забил руками и ногами и, точно пробка, выскочил на поверхность с ошалело выпученными глазами и широко открытым ртом. Раскорячившись лягушкой, он осторожно выполз на край потрескивающего под его тяжестью льда.

Ярко и жарко пылали в камине сосновые поленья. Плакали душистой смолой. Сидящий у камина Андрей Николаевич Хмура дрожащей рукой налил полный стакан водки, который уже по счету за последние несколько часов, и одним махом плеснул себе в рот.

С видимым усилием он поднял глаза и посмотрел на большие часы, висящие на стене просторной гостиной. Минутная стрелка, дрогнув, переползла на цифру десять. Двадцать три часа, пятьдесят минут. Десятое ноября. А он все еще жив. Жив и здоров, несмотря на кошмарный приговор таящегося в ночи бешеного волка-одиночки, чью семью он, Хмура, походя, между делом, извел под корень.