Полковник уже и сам увидел стоящую у распахнутых ржавых ворот бежевую «шестерку». Он скомандовал в рацию: «Колонна, стоп!» — и принялся напряженно вглядываться в забрызганное грязью стекло.

И эта его нерешительность, эта минутная заминка спасла жизни многим и многим людям…

Неподвижно стоящая машина вдруг мгновенно превратилась в ослепильно белый огненный шар. Вздрогнула земля от адского грохота. От удара сорванной с петель створки заводских ворот смялся, словно картонный, бок милицейского автобуса.

Вдавленное взрывной волной внутрь салона лобовое стекло брызнуло осколками, один из которых глубоко рассёк Димину щёку и неминуемо попал бы в глаз, не прикрой ослепленный вспышкой Дима лицо рукой. На колени полковнику упал чей-то изуродованный палец.

Оглушённые и ослеплённые милиционеры с опаской выбрались из машин и окружили ещё дымящуюся воронку.

От «Жигулей» преступников не осталось практически ничего.

Совсем уж было ушедший из этой истории бомж Копалыч вернулся в неё вновь на одну только минуту для того, чтобы, проходя по улице Ленинской, ранним туманным утром около взорванного накануне автосалона увидеть, как прямо из стлавшейся над самой землей белесой пелены поднялись в тишине две неясные фигуры, точно выросшие из тротуара.

Пытаясь прояснить для себя столь необычный феномен, старик приблизился к странной паре и отчетливо разглядел открытую крышку люка, двух мужчин, несших туго набитые чем-то черные пластиковые пакеты.

Лицо коротко стриженного он узнал сразу. Это было лицо из ночных кошмаров Копалыча.

Живо вспомнились ему и полуразрушенный дом, и нелюди с мертвыми глазами, и смутная быстрая тень в проеме балконной двери.

Тяжелый утренний хмель, бродивший в голове Копалыча, пропал куда-то, и старик быстро засеменил прочь, мелко крестясь. Душа его мерзко маялась от внезапно наступившего отрезвления и липкого холодного ужаса.

В час, когда ночь неохотно перетекает в хмурое утро, школьный двор был пуст и тих. Старый дуб, корабль Громова детства, высился в тумане неясной громадой.

Алексей провел пальцами по шершавой коре, запустил руку в неприметное дупло и вытащил на свет божий жестяную банку из-под растворимого кофе. Открыл ее. Достал сложенные вчетверо листки и стряхнул с них душистые коричневые пылинки.

«Если ты читаешь это письмо, Леша, значит, я уже мертв. — Четкий почерк майора расплывался перед глазами Грома. Он несколько раз моргнул и продолжал читать. — Впрочем, наверное, так будет лучше для всех. Я все хотел рассказать тебе правду и не мог.

Хмура был прав, когда перед смертью говорил тебе, что Крот только пешка. Крот был моей пешкой, Гром. Это я придумал его.