В отличие от ног, съежившиеся в варежках руки ощущали холод, и это было хорошим знаком.

Морозило, как подозревала Хартман, сильно, но при отсутствии ветра тридцатиградусная температура особо не ощущалась.

Лана повернулась в седле и оглянулась на пройденный путь. Ровный заснеженный склон сиял под луной так же ярко, как днем, и портила эту красоту лишь дорожка лошадиных следов, напоминавшая легкие отпечатки лапок кулика на морском берегу.

Отсюда беглянке был еще виден вход в каньон, но не сам город, остававшийся скрытым от глаз.

Она еще раз посмотрела на пройденный путь, спустилась взглядом на пятьсот футов, пересекла террасу, соскользнула к лесополосе и остановилась, заметив, как одно дерево отделилось от леса и двинулось вверх по склону.

Пианистка прикинула разделявшее их расстояние – пожалуй, миля, в крайнем случае полторы.

Дорога постепенно – как показалось Хартман, на протяжении нескольких миль – уходила вниз, а потом ныряла в лес и шла параллельно тому, что в летнее время, насколько она помнила, было рекой.

А дальше, намного дальше – милях в десяти или, может быть, пятнадцати за рекой, у истока которой она стояла, – что-то мерцало в невидимой долине.

Город, казавшийся немыслимо далеким.

«Лана, дорогая. Можешь уделить мне немножко внимания?»

«Ты по какому поводу так расфуфырилась?»

«Сегодня Рождество, Джон».

«Джон, ты не в себе».

«Ты снова был в том притоне, у китайцев. От тебя пахнет…»

«Это так увлекательно, я даже не ожидал. Они даже согласились подождать меня… задержать игру».

«Проигрался, как говорится, до последней фишки, хотя, конечно, это вовсе и не фишка в привычном смысле слова…»

«Сколько. Ты. Проиграл?»

«По-моему, сейчас хозяин нашего дома – мистер Карсон».

«Худшей карточной раздачи здесь еще не видывали… с этим все, кто за столом сидел, согласились».

«Ты играл на наш дом?»

«Ну… Да. Но надежда еще осталась. Игра приняла весьма интересный поворот».

Лана натянула поводья и остановилась неподалеку от леса. На яркой полосе Млечного Пути выделялись два черных пятна – Соски. Всадник приближался, и теперь до него было не больше полумили. Беглянка наклонилась, потрепала лошадь по шее, а потом пришпорила ее.

В лесу повсюду было темно – кроме полянок. Небо, просвечивающее сквозь ветки деревьев, напоминало рваную паутину и усыпанный сияющими звездами шелк. Было так тихо, что, когда они остановились, Лана услышала биение усталого сердца альбиноса.

Она поерзала в седле. Кожа заскрипела.

В холодном воздухе явственно ощущался запах лошади.

Хартман прислушалась, но ничего не услышала. Только ее собственные зубы вдруг начали отбивать дробь, словно посылая в ночь морзянку. Она тронула бока лошадки, и они ступили в рощу.

Часом позже Лана проехала через завал.