Они сидели в машине возле клиники, и она не представляла, что ей делать дальше.

— Я всё вспомнила, Влад.

— Что именно? — Он обнял девушку и прислонил к себе.

— Как только я взяла ее за руку, ко мне вернулись воспоминания из детства. — Она положила голову ему на плечо. — Я даже понимаю, почему ничего не помнила о своей матери всё это время. Наверное, мой мозг умышленно заблокировал кусочки памяти, чтобы не травмировать мою психику. — Ксюша всхлипнула и продолжила. — Она разговаривала с кем-то. Когда мы гуляли у моря, играли в песке или ходили по магазинам, моя мать могла говорить со мной и одновременно с кем-то еще, с кем ей не очень хотелось разговаривать.

— Да. И я постоянно пыталась увидеть этих плохих людей, которые, как ей казалось, следовали за нами по пятам. У меня ничего не получалось, и я думала, что, наверное, это такая игра. А мама… знаешь, она в такие моменты становилась совсем другой… Чужой, дикой. Металась по дому или заставляла меня убегать от них по улице. А еще вынуждала меня делать всякие странные вещи, чтобы защититься от этих невидимых людей: сыпать соль на порог, крошить бумагу, заклеивать окна и двери… А когда это не помогало, она брала спички.

— Значит, твоя мать реально подожгла ваш дом?

— Думаю, да. В сознании четко отпечатался тот момент, когда папа забирал у нее спички и тушил горящие занавески. Он тогда так кричал… — Она зажмурилась, силясь вспомнить. — Ругался, что она не пьет таблетки. А мама плакала, что ей от них плохо. И обещала, что не причинит никому вреда, просила не заставлять ее.

— Еще ты что-то помнишь?

— Я… — Ксюша попыталась унять сковывающую тело дрожь. — Я только помню, что она очень страдала от необходимости пить лекарства. Наверное, ей приходилось делать выбор между своим самочувствием и возможностью находиться рядом с нами.

— Стало быть, от таблеток она отказалась? Раз снова подожгла дом.

— Наверное. — Девушка посмотрела на окна клиники. — Но ты же видел? Она осознает свою вину. Слышал? Она сказала, что понимает, что была тогда не в себе. И понимает, что ей лучше держаться подальше от меня, чтобы не навредить.

— А ты сама как думаешь?

Ксюша поднялась и посмотрела ему в глаза.

— Я думаю, что мой отец — трус, слабак и эгоист. — Она качнула головой. — Он мог нанять сиделку, которая присматривала бы за состоянием мамы. Мог навещать ее в клинике и позволять навещать ее мне. Вариантов масса. Но сказать дочери, что ее мать мертва — это низкий поступок. Такое не прощают.

Наденька взглянула на часы. Ого! А где это носит ее бессовестную падчерицу? Комната девушки была пуста.

Женщина прошла по коридору и постучала в дверь комнаты водителя, но ей тоже никто не открыл. Она уже достала смартфон и собралась звонить Ксюше, когда вдруг раздался звонок в дверь.