– Это покровитель моего герцогства святой Христофор, переносящий Христа через реку. А поскольку меня в моих землях называют Странником, святой Христофор, опекающий путешественников, и мой покровитель.

– А отчего он не с песьей головой? – тут же последовал вопрос.

– Не знаю, Миша, у нас его так рисуют.

– «Одеждами от кровей украшаяйся, Господеви предстоиши Царю сил, Христофоре приснопамятне: отонудуже со безплотными и мученики поеши трисвятым и страшным сладкопением: темже молитвами твоими спасай стадо твое», – процитировал Миша нараспев Тропарь.

– Где? – спросил я, но Миша, кажется, забыл, о чем спрашивал.

В горницу вбежала, шлепая босыми пятками, Марьюшка, а за ней, пытаясь ее перехватить, Ксения.

– Вот ты где! – закричала маленькая оторва, подбежав и тут же забравшись ко мне на руки. – Где ты был так долго? Вишь какой!

Дочку Ксении было не узнать: вместо обычной, не слишком опрятной одежды на ней была белоснежная рубашка и васильковый сарафан, расшитый цветами. Волосы тщательно вымыты и расчесаны и заплетены лентами, а на груди яркие бусы, подаренные мной прежде. Если бы не отсутствие обуви, можно было сказать, что она выглядит принцессой, ну или царевной.

Ксения, позволившая ускользнуть своей только что обретенной дочери, выглядела смущенной… и счастливой. И вся эта бездна очарования с размаху ударила по неокрепшей психике юного Миши Романова, к тому же размягченной чарою вина.

Ксения, увидев, что я не один, сделала книксен и по-немецки извинилась, а потом, стрельнув глазами в таращившегося на нее и полыхающего при этом как маков цвет Мишу, хихикнула и, забрав Машу, вышла. Последняя выходить совсем не желала, но я пообещал, что позже навещу ее, и строго сдвинул брови.

– Кто это? – тихо выдохнул мой гость.

– Сиротка, – пожал я плечами в ответ, – я к ней привязался, а она теперь из меня веревки вьет.

На Мишином лице крупными буквами было написано, что он спрашивал вовсе не о моей воспитаннице, а как раз наоборот, но я остался глух к его красноречивым взглядам, а ему спросить еще раз не позволила врожденная скромность. К тому же прибежал драбант с известием, что к нам движутся конные и пешие солдаты. Скоро выяснилось, что это был Казимир с драбантами и перешедшими на мою сторону наемниками, а с ними боярин Иван Никитич Романов и матушка Миши – инокиня Марфа, в миру Ксения Ивановна.

– Мишенька, как же ты это! – причитала она, обцеловывая свое непутевое чадо.

– Матушка, ну что ты, все же хорошо, – вяло пыталась отбиться жертва материнской любви, – я у Вани погостил немножко…

Фамильярность и легкий запах вина не остались незамеченными, и матушка его разразилась новой порцией причитаний, сдобренных изрядной порцией сетований на бесстыжих немцев, спаивающих невинных детей.