И мы едим их, пачкая руки и смеясь, и я отдаю одну из своих вафель ему – он их любит, я знаю…

Я перевожу взгляд на сидящего сейчас рядом со мной мужчину и неуверенно утверждаю-спрашиваю:

– Узнала, – радуется он, и я вижу, как черные глаза влажнеют от слез. – Узнала, Пигалица… Теперь все хорошо будет, поправишься, все путем.

Он наклоняется и целует меня в щеку, и я цепляюсь здоровой левой рукой за его шею, втягиваю запах одеколона – такой родной и напоминающий о детстве.

– Папа, папа, – бормочу я, как будто пробую слово на вкус.

Я оживляюсь, начинаю расспрашивать, но он не хочет разговаривать и объяснять, почему я здесь. Он спрашивает, почему я выгнала мужа.

– Кнопка, муж это твой – муж, понимаешь?

– Как ты мог отдать меня за это чудовище? Ты меня не любишь больше?

– Сашка, да что ты! Что значит – «отдал»? Ты сама вышла за него, сама настояла. Ты ж его любишь как дурная! – изумленно произносит отец.

Я морщу лоб, напрягаю память – нет, ничего. Никаких воспоминаний. Совсем ничего.

– Да? Странно, не помню.

– Если бы не он – тебя бы не было уже. – Отец опирается подбородком о набалдашник трости и печально смотрит на меня. – Это он вас нашел на лодочной станции – тебя и Семена, брата твоего.

– Что мы делали там?

– Да бес вас знает! – с досадой выговаривает отец и машет рукой. – Только Акела вовремя успел – Семка не дышал уже, а ты… Ты только глаза открывала и молчала, все лицо кровью залито, а в голове – пуля.

В мозгу опять вспышка – холод, снег, окрашенный красным и истоптанный так, как будто стадо коров прошло. Лежит мужчина, на груди – огромная рана. Я делаю ему укол, он перестает хрипеть. А чуть раньше – какой-то взрыв, стрельба и люди в масках. Знакомый голос… где я его слышала, где? Не помню…

Начинает болеть голова, и я морщусь. Папа замечает и сразу нажимает какую-то кнопку на стене. Входит девушка, что-то тихо говорит, и отец кивает. Через пару минут – укол, и я снова засыпаю.

Снится странный сон. По кустам мечется человек в маске, в руках у него пистолет. Человек кричит кому-то:

– Обойди справа! Справа! – с чуть заметным акцентом.

И когда-то давно – тот же голос, только тонкий еще, мальчишеский:

– Сашка! Сашка, так нечестно! Так не по правилам! – потому что я обманом завладела его велосипедом и теперь ношусь по двору, а он, хозяин, не может меня догнать.

Не могу вспомнить внешность – ни тогда, ни сейчас. Но точно знаю, что этот человек мне знаком. Точно знаю. Надо вспомнить. Надо. От этого что-то зависит. Что – не помню… Что-то очень важное.

Просыпаюсь, плачу от беспомощности и тяжелых воспоминаний. Внезапно к горлу подкатывает ком тошноты – такое бывает, когда я боюсь, я это помню. Чего мне сейчас бояться? Не знаю. Я в больнице – тут никакой опасности. Тошнит все сильнее.