И ухажер ее, оказывается, слился в тот момент, когда деньги мои закончились, а пузо у нее на нос полезло, – лицо отца приняло брезгливое выражение. – Сидит, помню, в комнатухе – длинная такая, узкая, как пенал, растрепанная, оплывшая, толстая… Девки по полу ползают, грязные, в обносках каких-то – года по три им было. Зашли мы с Бесо – едва на пол не повалились. Ты ж помнишь, какая она была – мадонна, королева! А тут – распустеха жирная. «Прости меня, Фима, за подлость!» – передразнил он. – Тьфу, паскуда! Выгреб все, что в карманах было у меня да у Бесо, кинул ей на стол – на, говорю, хоть еды купи детям.

Схватила, в лифчик спрятала. И ни слова о вас – ни о сыновьях, ни о тебе – как, мол, что? Нет! Ей и эти-то две не нужны были. Через полгода она их в детдом сдала.

– А… сама? – Я отставила чашку на тумбочку и сцепила пальцы в замок.

– А сама повесилась. Вот так, Саня, – отец нахмурился и лег, тоже отставив почти пустую кружку.

– Почему… почему ты не помог ей, не забрал?

Папа посмотрел на меня так, словно я поинтересовалась чем-то неприличным, и мне стало не по себе.

– Почему? – повторил он с удивлением в голосе. – А зачем? Вот скажи! Она меня презирала всю жизнь, уйти хотела, да боялась.

Ну, ушла – я ведь не тронул, не стал сразу по горячему искать. Что, здорово зажила без меня-то? Нашла интеллигентика чистого, без «синек»? Так вот они, такие-то, порой в сто раз грязнее тех, кто отчалил срок-другой. Вот и вышло – осталась сперва одна, а потом девок и совсем осиротила.

– А… что ж ты их не забрал? – недоумевала я, и папа посмотрел на меня как совсем на дурочку:

– Соображаешь, что несешь-то? На черта мне ее дети? Она моих бросила, а я ее спасать должен? Папаша-то их не больно кинулся, заблеял – мол, семья у меня, жена, теща, сынок, не поймут.

Мразота. Как бабу охмурить да от мужа увести и деньгами попользоваться – так не побрезговал и про семью забыл. А как отвечать заставили – так в кусты. Ничего, теперь ни жены, ни тещи – один, как перст, в дурке доживает.

Ну, папа в своем репертуаре… Конечно, он не взял к себе чужих детей, но попытался их устроить у родного отца. И когда тот отказался – папа не выдержал.

– Бесо и ударил-то его не сильно, а попал в какой-то центр, ну и отказала соображалка у актера.

Через неделю в дурку его жена с тещей проводили. Вот такие дела, Саня.

Я не знала, что сказать. Отец редко говорил со мной о прошлом, редко делился чем-то. Но порой на него накатывало такое – и ему хотелось выговориться, рассказать.

– Все, иди к себе, Саня, устал я что-то.

Я послушно вышла, закрыв за собой дверь.

Вот так – все просто. Мама нас бросила – всех четверых. Хотела другой жизни, и в этой жизни нам не было места. Устала от вечных отцовских отсидок, от его темных делишек и своего неофициального положения.