— Добивай, — выдавил он сквозь кашель и посмотрел на Протаса красными и мокрыми от выступивших с кашлем слёз глазами.

Протас, не куривший наркотик и не знающий, что это такое, воспринял внезапный кашель Немца как реакцию на свои слова и нерешительно посмотрел на своих сокамерников, прежде чем поднять глаза на Немца. Думая, что сказал неправильно, он поставил себя в неловкое положение.

— А ты за тёлку свою, что, прощаешь, что ли? — неожиданно спросил Немец. — Не уважаешь ты себя, совсем не уважаешь.

— Да не-е, — вступился за Протаса Андрей. — Просто мы ж не сидели никогда, не знаем, как у вас там по понятиям…

— А в этом деле понятия не нужны, — покачал головой Немец и посмотрел на Протаса в упор.

 — Делай, как тебе твоё человеческое я говорит.

Павел опять посмотрел на всех, но уже более решительным взглядом, и спросил:

— Ну, а ты поддержишь, если я сам предъявлю?

Немец опустил взгляд куда-то в пол и задумался.

Повисла напряжённая пауза, во время которой Протаса посетили нехорошие мысли. Главной из них была, что Немец этот, возможно, ещё матёрей, чем кажется. В его узких глазах Павел уловил хитрый блеск.

Возможно, ему это и показалось, ведь Немец курнул гашиша, но почему-то он перестал ему верить. За время, проведённое в тюрьме, он узнал много о тех матёрых уголовниках, которые царствовали в этом мире. На строгом режиме, по словам Кузнеца, были такие рыси, которые могли на ровном месте обвести тебя вокруг пальца или убрать тебя с дороги чужими руками. Вот и сейчас Протасу показалось, что Немец не зря надавил на его мужское достоинство и намекнул, что предъявлять можно, но самому. Возможно, он хотел устранить Солому его, Павла, руками и самому потом стать смотрящим. Эту мысль усилило воспоминание рассказа Спасского о том, что Немец был даже на полосатом режиме, где раньше содержались только особо опасные рецидивисты. А теперь, с разгоном особого режима, все полосатики оказываются на строгом, где и без них хватало матёрых зеков.

Протас уже хотел было сказать Немцу, что без поддержки он не будет начинать эти качели, пока тот не сказал ещё что-нибудь вроде слабости характера Павла, как из кабуры раздался голос соседей.

— Восемь семь, возьмите маляву.

Тёплый подошёл к кабуре и, взяв маляву, усмехнулся.

— Нет, он не сто лет жить будет, а все двести. Тебе, Паха.

Протас взял протянутый ему малёк и увидел обратный адрес «с х78». Было понятно, что это от Соломы, и обвел всех недоумённым взглядом.

— От Соломы что ли? — догадался Немец.

— Угу, — кивнул Протас и, вскрыв малёк, начал читать. Сидящие по бокам Спасской и Немец тоже заглянули в написанное.

Едва ещё только начав читать и увидев, о чём идёт речь, Протас сразу похолодел и сердце его забилось от злости.