На супружеском ложе он оставлял меня совершенно равнодушной, и потому я смотрела сквозь пальцы на его похождения. Собственно, постельные утехи вообще не особенно влекли меня. Тем не менее я с молодых лет усвоила, что при помощи постели можно вполне успешно манипулировать мужчинами… Выходя замуж, я не то чтобы решила хранить супругу верность, но просто эта сторона жизни не представляла для меня особого интереса. Гораздо больше мне нравилось блистать… О, я очень быстро покорила Париж. В яркой круговерти светских развлечений я находила истинное удовольствие, живя полной жизнью. В браке я стала спокойной и вполне счастливой. И особенно тешило мое самолюбие то, что я теперь – Императрица Франции! И, может, быть, мне еще удастся прославить эту страну, несмотря на мое происхождение… я буду всеми силами стремиться к этому.

Словом, во мне бил фонтан энергии, а душа жаждала славы и свершений. И могла ли я подумать, что однажды все это закончится таким невероятным, а главное, совершенно неожиданным образом? На нас внезапно напали, схватили, лишили свободы… Но когда это происходило, я еще не знала, что самое страшное ждет меня впереди. Лучше бы меня пристрелили тогда… Такой немыслимый позор, что вскоре обрушился на нашу чету по инициативе этих колдунов, не мог мне присниться и в страшном сне.

Мы с супругом знали, что будет устанавливаться его родство с Бонапартом. Эти ужасные чародеи даже на такое оказались способны… Впрочем, нет – не все они, а лишь одна странная девочка, которая слыла здесь за дочь древнегреческой богини Афродиты, не знаю, в шутку или всерьез. Но то, что эта юная мадмуазель обладает уникальным магическим даром, стало очевидно практически сразу, как только она взялась за дело. Впрочем, некоторая театральность в ее действиях тоже присутствовала – видимо, ей, как и мне, нравилось производить впечатление.

Пока устроенное маленькой чародейкой представление двигалось к своей кульминации, я даже не пыталась молиться за благополучный для нас исход. Все равно он был уже давно предопределен. Я просто желала насладиться последними минутами, пока еще считалась императрицей… Кроме того, представление и вправду завораживало; во время его в помещении царила напряженная и благоговейная тишина, и только голос маленькой мадмуазель звучал торжественно и гулко. По мере того как истина все отчетливей вырисовывалась над двумя Наполеонами в виде искристого узора, я нервничала все больше. Где она, моя всегдашняя невозмутимость, которую я считала одним из основных своих достоинств? Я переминалась, производила какие-то нервные жесты… И вот он – момент, когда все стало окончательно ясно.