Полицейский закрыл записную книжку с прежним ощущением морозца на коже.

Окружавший его домашний уют резко контрастировал со снедавшим его ощущением горя, заставлял более остро ощутить различие между реальностью физической и реальностью ума и сердца. В очаге плясали языки пламени, неровный свет ложился на юбку Шарлотты, на ее руки, плечи и щеки… Он превращал ее волосы в медные, подчеркивал тенями линию ее шеи. Руки ее шевелились – она писала. Было тихо, слышен был лишь ход часов на каминной доске, потрескивание дров, шорох ее пера по бумаге и слабое шипение газовой лампы.

Все было таким знакомым, уютным, даже малость потертым от долгого употребления! Некоторые из вещей Питты купили уже подержанными, они составляли часть чьей-то чужой жизни, возможно, уделявшей им столько же любви. Этот семейный покой Томас уже воспринимал как данность. Он всегда был счастлив в этом доме; здесь он не знал ни горестей, ни сожалений.

Словно заметив его задумчивость, Шарлотта посмотрела на мужа:

– Ну как? Что тебе удалось выяснить?

– Я еще не совсем уверен, – состорожничал тот.

Однако отделаться от миссис Питт было непросто:

– Ну а что ты думаешь по этому поводу?

– Думаю, что Рэмси Парментер, скорее всего, не толкал Юнити с лестницы, – неторопливо проговорил полицейский, внимательно глядя жене в лицо.

Шарлотта мгновенно все поняла.

– Тогда кто же это сделал? – нерешительно проговорила она, тоже посмотрев супругу в глаза.

– Могу только предполагать, – попытался он уклониться от ответа.

Уклончивость не помогла.

– Почему? Что он написал в своей записной книжке? – потребовала ответа молодая женщина.

– Он воспользовался своего рода кодом. Впрочем, несложным, если ты поймешь, что он пользуется вульгарной латынью, игрой слов и так далее…

– Томас! – заговорила миссис Питт решительным тоном.

 – Ты пугаешь меня. Неужели все настолько плохо, что ты даже не можешь решиться быть откровенным со мной?

– Да… – негромко ответил суперинтендант.

Шарлотта побледнела и посмотрела на него опустошенными глазами:

Прежде Питту казалось, что возможность разоблачить перед женой одну из слабостей ее бывшего возлюбленного принесет ему некоторое удовлетворение, но теперь, когда эта возможность превратилась в необходимость, ничего, кроме печали, он не ощущал.

Причем печаль эта была обращена не только к жене, но и к себе самому. Он так поверил благодарному письму в столе Парментера, породившему в его душе удивительное тепло…

– Что там написано? – настаивала Шарлотта. – Что такого написал Рэмси, что это заставляет тебя поверить в виновность Доминика? Он не мог ошибиться? Или попытаться снять вину с себя самого? – В ее голосе и глазах не было обвинения. Женщина видела, что на этот раз ее муж не испытывает никакой радости.