Руку мою перехватывает и к себе тянет, а затем и вовсе меня, дрожащую как осиновый лист, к машине прижимает и сверху собой придавливает. В глаза смотрит и снова загорается злостью, в этот раз ярче. Потому что ревность включилась.

—Отпусти меня, — стараюсь не дышать, чтобы не напитываться его запахом. Он дурманит.

—Хочешь уйти? Поцелуй меня, девочка, и пойдешь. Иначе так и простоим тут всю ночь под фонарем, — улыбается, склонив голову в сторону. В одну. В другую.

Меня же ужас за глотку держит. Следом и возмущение, конечно, потому что подобной наглости я в своей жизни еще не встречала.

—Принято, — наклоняется ко мне и впивается в губы, перехватив одновременно бедра и подняв брыкающуюся меня на себя.

Меня опаливает словно горелкой. Охнув, снова ощущаю, как язык вторгается в рот, стирая все запреты и стены, что я успела возвести. Меня начинает мутить от того, что я чувствую, что давление между бедер усиливается, и это я трусь о пряжку ремня самым сокровенным. Мурашки волнами по коже вместе с агонией, что передается от его губ мне.

Он отрывается первым, а я чувствую, что в этот раз…

—Ответила с энтузиазмом, — самодовольство рисуется на лице яркими красками, а меня знобит. Вырываюсь из его рук и бегу к подъезду, чувствуя, что потеряла всю себя после встречи с Шолоховым.

Я запрещаю себе думать о Шолохове, вот просто запрещаю. Ставлю блок и с треском проваливаюсь в своих попытках. И все просто ведь: я закрываю глаза и вижу Шолохова, а на губах у меня перманентно отголоски его поцелуев, варварски украденных, жестких, сокрушающих мою возведенную стену.

Каждый раз, когда мысленно я утекаю в воспоминания о Юре, меня бросает то в холод, то в жар, и в этом всем я не понимаю, как так получилось, в какой момент я стала теряться в этих ощущениях.

И почему я вдруг растеряла остатки мозга рядом с Шолоховым, которого всегда считала ребенком! Черт возьми, он давно не ребенок, и меня это уничтожает просто.

С утра и до вечера я где-то-то катаюсь, чтобы выпотрошить мозг от ненужных мыслей, плюс купить необходимое к началу работы.

Я не буду ходить по форме, но у меня будет свой дресс-код, к которому стоит подготовиться.

На обратном пути заезжаю к родителям и под их подозрительные взгляды рассказываю, какие же классные у меня дела, и что на самом деле все просто замечательно.

Кроме того, что хочется самой себе язык откусить и завыть от безысходности.

—Доча, а чего мне кажется, что ты врешь? — папа переводит на меня внимательный взгляд и хмурит брови, пока мама расставляет соленья на стол.

За эти соленья я готова душу отдать.

—Пап, да все хорошо. Что там по началу учебного года? Расскажи, к чему готовиться лучше, — улыбаюсь во все тридцать два, изображая веселье и энтузиазм. Но мы ведь с вами в курсе реального положения вещей.