Собственно, это и произошло – с той только поправкой, что никто из них не вернется. «Бланш» никогда больше не откроется. И этот кабинет будет пустовать, потому что маски раз и навсегда сорваны.

Рикард захватил диванные подушки в соседней комнате, соорудил из них матрас в углу. Подлокотник и плед послужат подушкой под голову и одеялом. Рикард осторожно опустился в импровизированную «постель». Он бесконечно устал, но, стоило закрыть глаза, видел Петера и мальчиков. Мертвыми и живыми. Рикард не знал, что хуже.

«Потраченная впустую жизнь – тяжкое бремя», – рассуждал он. Несколько дней в полицейском участке заставили его по-новому взглянуть на себя. И то, что он увидел, повергло его в стыд. Без дорогих побрякушек – часов, машин, – без расточительных путешествий по миру он был никем. Он ничего не умел и не владел ничем, что принадлежало бы ему как приобретенное на его средства или им созданное. Он всегда все получал даром и, как следствие, ничему не знал цены.

В полицейском участке Рикард обнаружил, что не скучает ни по приятелям, с которыми коротал вечера на Ибице, ни по итальянской обуви ручной работы, ни по изысканным ресторанным ужинам, ни по походам с Тильдой по магазинам. Он даже не вспоминал об этом. Зато тосковал по Максу и Вильяму, по счастливому лицу Петера, когда тот смотрел на сыновей, по лодочным прогулкам возле Шелерё с солеными солнечными брызгами, и ночным крикам чаек. По тысяче и тысяче вещей, не имеющих никакого отношения ни к деньгам, ни к роскоши.

Рано или поздно придется заняться своей жизнью всерьез. Больше всего Рикарда пугало то, что он точно знал, чего не хочет, имея при этом весьма слабое представление о том, что ему нужно. Мужчина среднего возраста, он так и не понял, кто он такой на самом деле, и вокруг не осталось никого, кто мог бы помочь разобраться с этим. Прежняя жизнь лежала в руинах.

Единственное, что Рикард знал наверняка, это то, что он отдал бы все, чтобы провести хотя бы минуту с Петером и племянниками. Еще одну минуту, лежа на животе на камне, с кусочком наживки на крабовом крючке. Чтобы возбужденный смех Вильяма и Макса бил в уши, пока удочка медленно поднимается, покрытая маленькими крабами. Будь Рикард королем, он отказался бы от королевства за один только миг такой жизни.

Мужчинам в семье Бауэр не разрешалось лить слезы, но сегодня вечером Рикард наплакался вдоволь, пока не уснул.

– Бертиль! – позвала Рита из ванной.

Мельберг уронил деревянную ложку, которой помешивал в кастрюле с мясом, и поспешил к ней. Эрнст за ним.

– Что такое? Тебе плохо? Больно?

Она протянула ему полную горсть волос:

Рита держалась, но, как только Бертиль прижал ее к себе, разразилась рыданиями. Это были первые ее слезы с того момента, как доктор объявил диагноз.