Как ты думаешь, чей это был ребенок?

– Думаю, она и сама не знает! – резко сказал иезуит. – Но должен тебя предупредить: еще неизвестно, что тут было – аборт или тайные роды. Я дрожу при мысли о том, что она оставила малыша в руках этой Катрин Монвуазен.

– Она что, ходила к Вуазенше?

– Полагаю, ходила. Она все время бормотала это имя.

– Да кто к ней сейчас не ходит! – заметила Анжелика, пожав плечами. – Недавно у нее, переодевшись савояром, был герцог Вандомский, чтобы получить в откровении сведения о сокровище, которое спрятал месье де Тюренн. А брат короля вызывал ее в Сен-Клу, чтобы она ему показала дьявола.

Не знаю, получилось у нее или нет, но заплатил он, как если бы видел. У этой прорицательницы, аферистки и торговки ядами большой талант…

Раймон слушал ее без улыбки, потом закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Анжелика, сестренка, я в ужасе! – медленно проговорил он. – Наш век – свидетель таких ужасных нравов, таких жестоких преступлений, от которых содрогнутся грядущие времена. Только в этом году сотни женщин признавались у меня в исповедальне, что избавились от детей. И это еще только начало.

Бытовое распутство влечет за собой падение нравов и адюльтеры. Около половины исповедующихся утверждают, что либо кого-то отравили, либо устранили тех, кто им мешал, с помощью демонических практик. Неужели мы все еще варвары? Неужели еретики, расшатывая барьеры веры, открыли нам нашу глубинную природу? Несоответствие между законами и манерами ужасает. И во всем этом хаосе Церковь должна найти дорогу…

Анжелика с удивлением слушала иезуита:

– Зачем ты все это мне рассказываешь, Раймон? Может, я из тех женщин, что…

Священник пристально на нее взглянул и покачал головой:

– Ты – как алмаз, камень благородный, твердый и неодолимый, простой и прозрачный.

Я не знаю, сколько ошибок ты совершила за годы своего исчезновения, но абсолютно убежден, что если и совершила, то потому, что иначе поступить не могла. Ты, моя сестричка, как бедный люд, который, в отличие от богачей и грандов, грешит, сам того не ведая…

Эти неожиданные слова вселили в сердце Анжелики бесхитростную благодать, они прозвучали для нее как зов милосердия, как прощение, пришедшее с небес.

Ночь была тиха.

По келье плыл запах ладана, и тень от распятия, стоявшего между ними и постелью больной сестры, впервые за долгие годы показалась Анжелике нестрашной и вселяющей доверие.

Повинуясь внезапному порыву, она вдруг опустилась на колени на каменные плиты пола:

– Раймон, хочешь я тебе исповедуюсь?..

Мари-Агнес довольно быстро выздоравливала в особняке Ботрейи, хотя вид у нее все еще был болезненный и невеселый. Когда-то ее звонкий смех околдовал королевский двор, а теперь она, казалось, совсем разучилась смеяться.