Через час, как посветлеет, они проявят свои формы, пугая мир растрескавшимися скальными лицами, издеваясь над весною белыми шапками, выставляя напоказ щербины перевалов – казалось бы, ласковых, но настолько же непреодолимых, как и отвесные пропасти.

Дерван широко зевнул. Честно сказать, он любил эти утренние минуты. Никаких криков, толчков и беспрестанного принуждения к работе. Он мог трудиться в таком темпе, как ему было удобно, и никто его за это не журил. Мог остановиться, когда хотел, поглазеть в светлеющее небо, погреть руки у раскаленной печи. На минутку он мог вообразить себе, что на постоялом дворе остался только он один, что трое других парней, старый Омерал и его бурчащая, злобная жена исчезли, сбежали, оставив его одного. Тогда бы он мог радоваться, и даже подгоревшая каша, чуть умащенная шкварками, казалась бы вкуснее.

Он зевнул снова и двинулся к скотному сараю. Стоя в его дверях и игнорируя нетерпеливое помыкивание коров, бросил взгляд на дорогу, к которой притулился постоялый двор.

Двадцать четыре фута шириной и четыреста двенадцать миль длиной. Столько насчитывал тракт, что начинался у подножий Кремневых гор, пересекал Годенское плоскогорье, Ловен, Лав-Онэе, чтобы закончиться в Дулевее, у восточного отрога Ансар Киррех. Труд, вложенный в эту дорогу, превосходил человеческое разумение, поскольку меекханцы не признавали такого понятия, как природные препятствия. Возвышенности, если решалось, что те слишком отвесны, прокапывали, реки перескакивали по мостам, болота осушались, озера засыпались, а темные леса проходились насквозь.

Дерван знал от купцов, странствующих вдоль восточных провинций, как выглядит тракт и как его строили, но все равно едва мог себе это вообразить. Гигантские армии рабочих, что режут, словно муравьи, шрам на лице мира. И так – годы напролет. Но прежде чем Дерван попал сюда, он жил вблизи каменоломни, откуда брали строительные материалы, и собственными глазами видел, что все рассказы об упорстве южан – истинная правда. Только они и могли что-то такое выстроить: вырвать, выцарапать половину горы, а потом перенести ее на новое место и уложить на землю в виде каменных плит. Всегда, когда он ступал на дорогу, охватывало его почти мистическое чувство, что – вот он идет по горам, силою человеческой низведенных до уровня земли. И лишь затем, чтобы люди могли торговать.

Ибо торговля была кровью империи, а дороги – ее венами. Дважды в год, когда приходила поздняя весна, а потом позднее лето и начало осени, когда сады и виноградники клонились под тяжестью плодов и приближалось традиционное время забоя скота, на дорогах Меекхана появлялись десятки тысяч купеческих возов.