Раздвинь ножки.

Рука движется ниже. Послушно раздвигает. Коленки острые. Синяк на голени. Отбивалась? Била кого-то? Боевая ведьмочка.

Голос хрипит. Губки облизывает. Голову мутит. Ведьма.

— Хороший. Давай ближе ко мне. Чуть-чуть попку двинь.

Делает, как говорю. Ее покорность заводит. Так же, как и бесячее сопротивление. Все в ней меня заводит.

— А мы тут можем все выходные пробыть?

Глазки еще в зеркале, реснички подрагивают.

Пальцами легонько по гладким губкам, пока не внутрь. Пока — сверху. Некуда торопиться.

— А потом будет видно…

— А чем ты вообще занимаешься, дядя Миша?

Голос прерывается.

Нравится, девочка? Я пока просто глажу. Нрааавится…

— А что строишь? Аааххх…

А это я уже пальцами, куда надо, попадаю. И легко так, как в родной дом. По мокрой ковровой дорожке. Легко тебя завести, стервочка Леночка. Некстати в голове мысль, а сколько у тебя вообще было таких вот ходоков?

Очень горячая, очень. Манкая. По идее, должна, как кошка, трахаться. И, судя по количеству гарцующих вокруг нее членов, наверняка, так и делает.

Но вот нет у меня ощущения грязи от нее. А злость есть. Неожиданная. Удивительная.

Потому что никогда меня такие вещи не напрягали. С другими бабами. Похер было на количество мужиков до меня. И даже во время.

А здесь переклинивает чего-то.

Именно сейчас. Когда двигаю пальцами внутри нее, мокрой и тихо постанывающей, и мысль возникает, что она такая не потому, что я охерителен, а потому что… Она вообще такая.

И злость сразу переключает на другую волну. Я хотел играть с ней. Гладить, как кошку, доводить до кайфа. А сейчас…

Я вынимаю из нее пальцы с хлюпом, резко встаю, вижу шокированные лисьи глаза, когда затылок резко соскальзывает, и в одно движение становлюсь с другой стороны, коленом на диван, раздвигаю ее ноги и подтягиваю к себе.

На весу. Только голова и лопатки внизу. Она растерянно цепляется за подлокотник:

— Миша… Ты что? Мишаааа… Ах…

Тоже одним злым движением. Держу на весу за попку, ножку стройную на плечо закидываю и трахаю жестко и грубо. Словно свое недовольство вымещаю. На себя в первую очередь за мысли тупые, детские. Потому что мне должно быть глубоко похер на ее мужиков. А мне — сюрприз, сука! — не похер! Не похер!

И я понимаю, что все сильнее увязаю.

И от этого злюсь. Потому что изменить ничего не могу. Смотрю в растерянные, немного испуганные и охерительно возбужденные глаза девчонки, перевожу взгляд на раскрытые в стоне губки, на подрагивающие от каждого рывка груди, на свой член, вбивающийся в нее, и кроет. Кроет так, что в глазах темнеет.

И это уже вообще не шутки. И я в этот момент не уверен, что смогу ее отпустить. Я ненавижу ее, и всех ее мужиков, начиная от пацанов в учебке и заканчивая поехавшим на ней ментом. Потому что я сам такой же, поехавший.