После аборта, когда выяснилось, что деток у меня не будет, я сильно запила. Он меня лечил. Ну и с тех пор помогает. Я-то не замужем. Так и не сходила. Ну вот он чисто по-мужски тоску мою женскую лечит. Ты уж не обижайся, Надюха. Природа-то женская свое требует. Без мужика совсем плохо. Ты прости меня, Надюха, если сможешь. Понимаю, что не прощают такое. Просто знай: любила я Диму сильно. Так любила, что себя не помнила.

Запись давно закончилась. А я сидела, не шевелясь. Платон молча сидел рядом. Я превратилась в комок боли. Ее было так много, что, казалось: если я шевельнусь, она выплеснется из меня черной волной.

Затопит всё вокруг. Зальет густой грязью. Эта грязь прилипла ко мне толстой кожурой. Колючим мерзким панцирем.

Я встала и пошла в душ. Нужно смыть эту гадость, эту ложь, липкой паутиной окутывавшую меня столько лет. Я включила воду в душевой кабине и без сил опустилась на пол.

— Надя, ты в порядке? — Платон подошел к двери.

— Нет, ты не в порядке. Прости, там дверь открыта была. Ты забыла запереть, — он зашел в ванную. — Люди, которые в порядке, не сидят в одежде под душем. Вставай-ка, — он протянул мне руку.

— Ладно, — он наклонился и поднял меня на руки.

— Отпусти, Платон, пожалуйста!

— Можешь. Спасибо тебе большое за помощь и участие, но сейчас я хочу остаться одна.

— Ну вот и думай, что меня здесь нет. Только выйди из душа. Простудишься в мокрых вещах.

Платон вынес меня из кабины, взял полотенце и начал растирать.

— Разденься и надень сухой халат, — он отвернулся.

Я не хотела переодеваться. Мне казалось, что под водой легче. И я снова зашла в душевую кабину и села на пол.

— Ладно, — спокойно сказал Платон.

Снова зашел в кабину и хотел поднять меня на руки.

— Да отпусти ты меня! — закричала я. — Пожалуйста! Мне ничего не нужно.

— Мне нужно, — он упрямо поджал губы и попытался поднять меня с пола.

И тут меня прорвало.

— Боже мой, почему нельзя меня просто оставить в покое? — заорала я. — Я что так много прошу? Немного тишины и одиночества, и всё!

— Это хорошо, ты кричи и плачь. Это нормально, — Платон решительно поднял меня и вынес из ванной.

— Ничего не нормально! Вся моя жизнь ненормальная! — закричала я. — Я ее просрала! Просрала всю свою жизнь!

— Это не ты.

Успокойся! Слышишь? — Платон усадил меня на кровать, бросился в ванную за полотенцами и начал раздевать меня. — Я не смотрю, не стесняйся, — бормотал он.

— Я — идиотка, дура и клуша! Адель была права. Как можно было всё профукать? Столько лет жить с закрытыми глазами? Столько лет боли и вины… за что? Скажи мне: за что? — я схватила его за руки.

— За то, что ты лучше всех, — серьёзно ответил он. — Порядочнее, чище. Люди такое не прощают. Не знаю, что тебе сказала Адель, но ты ее с собой не равняй.