Едва заметные складки в уголках его губ исчезли, и голова чуть заметно склонилась набок. Веки его потяжелели, опустились ровно настолько, чтобы она могла полюбоваться густотой ресниц, и взгляд сосредоточился на ее губах.

Лицо его было совсем близко, и она почувствовала, что дрожит. Настал момент что-то предпринять: закрыть глаза, если хочет, чтобы ее поцеловали, или ретироваться, если не хочет.

Только вот хотеть не следовало. Она догадывалась, чего избалованный герцог мог ожидать от служанки, и не хотела внушать ему ложные мысли о своей доступности. Но с тех пор как ее целовали, прошло столько времени, а уж доброго слова она не слышала и того дольше.

В конечном итоге Полина нашла компромисс, решив ничего не предпринимать, и будь что будет.

Но он ее так и не поцеловал: отстранился и, прежде чем спуститься по лестнице, бросил:

– Передайте от меня привет герцогине.

– В Лондон. Верхом. Сию минуту.

Гриффу удалось найти в конюшне постоялого двора мало-мальски приличного жеребца. Разумеется, его не сравнишь с племенными скакунами из его лондонских конюшен, но этот конь хотя бы выглядел пригодным для долгой дороги по пересеченной местности.

Взошла луна, полная и яркая, так что не придется скакать в темноте. Грифф старался не замечать неудобств от непривычно тонкой попоны и тесноватого в плечах сюртука. Дорога предстояла не самая приятная, но сейчас соображения комфорта волновали его меньше всего: главное – сбежать, и как можно скорее.

Только что на лестнице едва не случилось непоправимое. Она была так близко: теплая, волнующая, трогательно беззащитная. А губы… нежные, розовые, чуть приоткрытые и все еще влажно блестевшие, после того как она коснулась их язычком.

Ему ничего никогда не хотелось так, как поцеловать ее, испытать сладостное блаженство.

Грифф был уверен, что справился: вот уже несколько месяцев ему удавалось избегать недвусмысленных предложений лондонских красавиц на любой вкус. Так неужели какая-то служанка со смазливой мордашкой, деревенская девка с обляпанным грязью подолом, в обносках, пусть и в сахарной обсыпке, сумела пробить этот защитный панцирь?

Послав коня в галоп, Гриффин вдруг поймал себя на мысли, что недостаточно тщательно продумал стратегию своего дальнейшего существования в совершенно непривычной ему ипостаси Гриффина Элиота Йорка, решившего воздерживаться от зова плоти до конца своих дней.

Только теперь он осознал, что это до сих пор давалось ему легко лишь потому, что чувства и эмоции, владевшие им, не оставляли места для низменных влечений. А если и случалось испытывать определенного рода… беспокойство, проблема решалась легко с помощью физических упражнений или самоудовлетворения.