Даже сейчас перед глазами Полины стоит искаженное ужасом лицо Даниэлы. И чувство вины давит на грудь словно мельничные жернова. Уже тогда, в эту минуту, она понимала, что предает единственного человека на свете, который по-настоящему, искренне ее любит. И ради чего? Чтобы произвести впечатление на каких-то чужих мальчишек и девчонок, случайно встретившихся ей на рыночной площади? Она тогда бросилась за Даниэлой и все просила у нее прощения. Они крепко обнялись и плакали, плакали. Воспоминание было болезненным, но она не сумела вычеркнуть его из памяти.

Больше она никому не позволяла оскорблять сестру и никогда сама не предавала ее. И не предаст.

– Мне повезло, что она у меня есть, – произнесла Полина. – Но кроме меня, этого никто не понимает. Никто.

– Возможно, у них просто много сестер и братьев. Нам повезло меньше.

Грифф больше ничего не сказал.

Полина любовалась его красивым мужественным лицом, освещенным разноцветными фонариками, мерцающими в темноте. Гриффин обладал непростым характером, с ним далеко не всегда было легко, что понятно, если вспомнить, что на его плечах лежала ответственность за благополучие семьи.

Насколько тяжел этот груз, невозможно даже представить. Так разве она, простая девушка из Суссекса, имела право что-то ему советовать? Ну разве что по крайней мере попытаться? Потому что если не она, то кто?

Полина осторожно тронула его за рукав.

– Не надо. – Тон его изменился, глаза прищурились, и он, отступив, прислонился спиной к стволу дерева. – Не надо, мисс Симмз. Не начинайте.

– Что не начинать? Я лишь произнесла ваше имя.

– Но этот тон мне слишком хорошо знаком.

Вы взялись за безнадежное дело: надеетесь подлатать мою жизнь, которая трещит по швам. Какие бы глупые девичьи мечты вы ни лелеяли, забудьте о них: вы только поставите себя в неловкое положение.

Полина видела его насквозь, словно он сделался абсолютно прозрачным и сквозь него просматривался ствол, к которому он прислонился.

Если он полагал, что его ворчливое бормотание могло ее отпугнуть, после того как они обнимались прошлой ночью, после всех тех нежных слов, что он ей шептал…

– Вы ведете себя глупо, – спокойно заметила Полина.

 – Настолько глупо, что даже злиться на вас не хочется. Не думайте, что я так просто сдамся, потому что знаю, как вам больно, – почувствовала это еще тогда, в первый день…

– Я не желаю продолжать эту дискуссию.

– Прекрасно. Можете все отрицать. Мне все равно. Я не знаю, что в вас говорит: мужская гордость или ваша хваленая аристократическая флегма, но, что бы это ни было, у меня нет ни того ни другого. Вы можете притвориться, что вам не больно, но я не могу притвориться, что мне все равно.