Наконец, явились трое в форме: «Вы магазин случайно не на земле нашли?»

Я помолчал секунд пятнадцать, пожевал мысленную травинку. Дошло.

— Да. Проехал донецкую таможню — вижу, на травке валяется. Хотел вам сдать. А вы вон что. Целое расследование затеяли. А я просто побоялся — дети подберут. Хотел, как лучше.

— Мы так и подумали. Спасибо за бдительность. Давайте оформим изъятие. Сейчас понятых позовём.

Оформили: в магазине было семь патронов.

Я его сдал, всё по закону. Четыре года покупал, а тут сдал, наконец.

Ко мне снова подошёл какой-то неизвестный, без формы, без знаков отличия, человек, даже встал как-то, чтоб я его не видел. Я повернулся к нему, он тоже принял в сторону, легчайшим движением, как на крылах.

— Мы думаем, вам действительно подкинули магазин. Сделали это неглупые люди. У них, видимо, есть свои кадры в подчиняющемся вам батальоне. Уголовная статья начинается с восьми патронов. У вас семь. Вам подали знак, чтоб вы вели себя аккуратней. Я бы на вашем месте выехал из республики. Вы своё дело сделали. Нечем вам тут больше заниматься. Лучше уезжайте.

Я понимающе кивнул, даже не пытаясь посмотреть на него.

Он развернулся и пошёл. Почему-то не в сторону отдельного здания с отдельным помещением, куда меня заводили, — я думал, он оттуда явился, — а в противоположную, на выход из погранзаставы, где вечно торчали жадные ростовские таксисты.

Проходившего мимо погранца с сержантскими погонами мягко поймал за рукав:

Он был недоволен моим поведением, но оглянулся в указанную сторону, посмотрел:

— Не знаю. Первый раз вижу.

Мне показалось, что совершенно искренне ответил.

Сел в машину, подумал: догоню — подвезу.

Главное, лицо не перепутать. Вроде, брюнет. Вроде, худощавый. Рубашка в крапинку, белые пуговички. На ногах… что на ногах? Кеды какие-то, что ли.

Тот пропал, конечно.

И ещё неизвестно, кто кого хотел подвезти — я его, или наоборот.

В Москве зашёл к старику Эду, чтоб посоветоваться о встрече с императором.

Старик Эд мог дать дельные советы. А мог не дать. По настроению.

Со стариком Эдом было непросто.

Вождь радикальной лево-правой партии, воспитавшей многих из нас — явившихся потом из северной стороны в донецкую степь, — он обладал замечательным и вспыльчивым характером.

Кроме прочего, я его любил.

Такой уже, застарелой любовью, наподобие явившейся в юности жестокой, но нужной болезни, которая поначалу казалась достоинством, затем тяготила, а потом заставила вырасти в то, чем я стал, мы стали.