— Как же так? — повторил искренне удивлённый чин. — Такой опытный человек.

Я подумал и набрал Злого. Так и так, рассказал в двух словах. Злой всегда быстро соображал. Злой молчал пятнадцать секунд, потом говорит:

— Захар, это подстава. Я вчера мыл машину. Мы всегда моем машину перед твоим выездом. Моем и пылесосим. Мойщики знают, что нужно проверять на предмет наличия боеприпасов. Они специально всё перерывают. Потом я сам смотрю. Под сиденьями я точно смотрел. Утром ты ездил до Казака, а потом вернулся к Арабу на «Прагу». Ты не закрыл машину и на минуту забежал в штаб.

Машина стояла в той зоне, где камеры не ловят, я тебе уже говорил, что лучше там не парковаться. Тебе точно подкинули магазин. У нас знали, что ты на Россию поехал. Кто-то из бойцов. Сто пудов подстава.

Я выслушал и отключился. Передал всё это чину с челюстями. Тот покивал головой, — мне показалось, что и сочувствующе, и сокрушённо.

— Ладно, — сказал. — Подождите на улице.

Я ждал долго. Нашёл место, где можно курить, и курил там.

Мою машину обогнали тридцать машин, шедших следом. Вся очередь, которую я объехал слева.

Специально ещё раз посмотрел, как их досматривают: ну, мягко говоря, не совсем так, как меня, да.

Пошёл спросить, где тот чин, что со мной разговаривал. Мне: он сменился, ждите на месте.

Ну что, может, мне ещё года три ждать на новом месте? Начну с бойцами переписываться. Араб будет хорошие письма писать, Граф добрые, Кубань — любимые молитвы, переписанные детским почерком. Тайсон, наверное, писать не умеет, Злой, думаю, тоже. Зато Шаман писал без единой ошибки и замечательно точно излагал — он дал бы фору многим нынешним беллетристам.

Такие меня мысли навестили в те минуты.

Три года просижу, вернусь — война всё на том же месте, ничего не поменялось; наш батальон сменил сорок пятую по счёту позицию — старые бойцы уже могут водить пешие маршруты по всему Донбассу; разве что, «трёхсотых» теперь у нас целая рота. И, пожалуй, отделение, а то и два «двухсотых»: отдельный угол на донецком кладбище, есть где посидеть-подумать по возвращении на тему того, что тюрьма — не худшее место на земле.

Наконец, ко мне подошёл человек: тоже в гражданке, но незнакомый.

— Позвоните Захарченко, объясните ситуацию, попросите помочь.

Я никогда его ни о чём не просил.

У меня не было никаких залётов за эти годы. И тут — такая фигня нелепая.

Минут десять я думал.

Ко мне опять подошли: позвонили?

— Ладно, — говорю, — сейчас.

Набрал личке Главы: доложите, что у меня такая-то ситуация. Задали пару вопросов, ок, доложим.

Через пять минут перезвонил: доложили? Ответили: да, он в курсе.

Выкурил ещё пятнадцать сигарет, остался совсем без курева, сидел плевался, злился и тосковал.