Мама внимательно слушала меня, лишь иногда задавая вопросы на уточнение, видимо, в те моменты, когда я уж совсем начинала нести сумятицу.

Рассказ окончился, и я вместе с ним, даже с дивана на пол сползла, не в силах больше спину прямо держать.

Мама ждала, а я кусала губы, не решаясь на свой главный вопрос. Мне вообще неожиданно спокойно оказалось. Безумно хотелось спросить что-то правильное, глубокое, взрослое и осмысленное, но из меня полился мой подростково-обиженный лепет.

— Мама, как ты отца столько лет ждала? Как ты могла его с кем-то делить? — я пыталась быть сдержанной, но получилось всё равно обвиняюще.

— У меня была ты, — просто ответила она.

— Как гарант того, что он будет рядом? — выпустила я свои первые колючки.

— Нет, — проигнорировала мой выпад. — Как любимый ребёнок, которого надо было растить и воспитывать.

Я с недоверием посмотрела на неё, звучало красиво, а вот сути я понять никак не могла.

— Ну что ты так на меня смотришь?! — вдруг эмоционально воскликнула она. — Неужели, я в твоих глазах такое чудовище?!

Только и смогла, что головой отрицательно замотать в ответ.

— Вера! — впервые поправляю я её.

— Да, хоть Луиза или Альбертина! — возмущается мать. — Можешь даже пол сменить, если тебе так хочется. Но это всё равно не изменит того факта, что ты моя дочь.

И опять мои слёзы просятся наружу.

— Не реви, — требует она.

— Не буду, — сдерживая дрожь в голосе, обещаю я.

Мама выглядит раздражённой, и я силюсь вспомнить, видела ли я её когда-нибудь такой, и видели ли вообще.

— Говори уже, — разрешает она мне.

А я несмело шевелю челюстью вверх-вниз, подбирая нужные слова.

— Просто ты из меня столько лет подходящую дочь лепила…

— Никого я не лепила!

— Ой, ли? — фыркаю я.

— Ника! … то есть Вера… то есть…Вероника… Аааа, как там тебя, — со слегка уловимыми нотками паники в голосе ругается мама. — Я воспитывала тебя так, как мне казалось правильным, пытаясь дать тебе всё то, чего не было у меня самой.

— Это называется реализация собственных амбиций.

— Это называется, что нас никто не учил как правильно!

На это мне возразить нечего. Зато есть следующий вопрос:

— Тогда почему это всё крутилось вокруг отца?

Светлана Викторовна всплеснула руками, возмущенно глянув на меня.

— Ты Костю плохо, что ли, помнишь? Он первые лет сорок своей жизни только о музыке говорить и умел. Местами ещё изредка о себе, но в основном о великом и творческом. Мне просто нужно было вам хоть какие-то соприкосновения дать, иначе бы вы за всю жизнь и пары фраз друг другу содержательных не сказали, и ты бы жила в полной уверенности, что твой отец самовлюблённый осёл.

— А я и сейчас его таким считаю, — вырвалось само собой.

Мама с прищуром на меня посмотрела, а потом не выдержала и расхохоталось.