— Ребёнок… Он Стаса?

Настя презрительно щурится, возвращая своё самообладание.

— Насть… — вырывается у меня её имя, хотя, что именно говорить, я не знаю.

Но в отличие от меня у неё в запасе как раз миллион слов и обид. Она кричит, долго, громко, истерично… О том какая я дрянь, какая мразь Стас, куда можем катиться мы и вся его семья, особенно Рома. Я молча жмурюсь, стараясь дышать через раз.

В конце концов слёзы досады и обиды начинают скатываться по её щекам.

— Как же я вас всех ненавижу, — устало шепчет она.

— Ребёнок? — повторяю опять.

— Чернова! — скорее выплёвывает, чем говорит Соболева. И я вроде бы уже знала ответ на поставленный вопрос, но слышать это всё равно больно.

— И ты хочешь сделать аборт? — немеющими губами спрашиваю я.

— ДА! — глядя на меня с вызовом, чуть ли не ором отвечает мне. Потом, правда, чуть успокаивается.

Мне её жаль, чисто по-человечески. Потому что она может быть сколько угодно стервой в моём понимание, но она права. Нет, не в вопросе аборта. А в своей ненависти к нам. Мы ведь действительно… в тайне, за спиной. И пусть никто этого не хотел, и оба честно старались сопротивляться своим чувствам, для Насти этого ничего не меняло.

Пока я размышляю, что же мне делать со всем этим, Соболева вдруг очень несчастно просит меня.

— Только Стасу не говори.

— Потому что это Чернов, а у них пунктик по поводу детей. Если… если ты хочешь, чтобы он остался с тобой, то не говори ему ничего.

Я как-то на автомате киваю головой, то ли соглашаясь, то ли просто вторя своим мыслям.

Настя давно ушла, а я сидела в фойе клиники, обхватив голову руками. Надо было как-то осмыслить произошедшее, но у меня не получалось. Мысли словно шальные плясами по моим мозгам. Стас, не дождавшийся моего звонка, кинул краткое сообщение: «Еду». И теперь мне казалось, что мир вокруг подобен одному сплошному метроному, отсчитывающему секунды до катастрофы. А что если она уже случилась?

Что-то противное внутри меня настойчиво предлагает молчать. Стас не знает. Настя не хочет говорить. Она и ребёнка то не хочет. Всё шикарно, а Вера просто в шоколаде. Вот только Вера себя после этого презирать начнёт хлеще прежнего.

Ребёнок. Ребёнок Стаса. Ему же сейчас уже недель десять, раз врач говорила о крайних сроках. Первый триместр почти пройден… Это же уже живой человечек. А она его убить хочет. Ребёнка. Ребёнка моего Стаса.

Хочется выть. Даже не плакать. Сидеть на лавочке и выть в потолок о мировой несправедливости.

Очередное сообщение от Стаса сообщает о том, что он ждёт меня на парковке. Идти не хочется. От слова совсем. Наверное, именно нечто подобное чувствуют смертники, идущие на собственную казнь. С трудом надеваю крутку, её жёлтый цвет теперь кажется несуразным и возмутительным.