Чужие губы накрывают меня своим жёстким поцелуем. Стас как будто на какой-то грани, потому что даже губы у него… злые, но при этом нежные и чувственные. Как это вообще возможно?

Он отстраняется от меня, а я обескураженно смотрю ему в лицо, пытаясь понять, что происходит. Он тяжело выдыхает, а потом одним рывков обнимает за талию и отрывает от пола. Рефлекторно обхватываю руками его шею, хотя в куртках это очень неудобно. Мы как два дутых пингвина.

Пара неловких мгновений, и он несёт меня в сторону комнат, прямо так, в обуви и верхней одежде. Потом мы как-то грузно падаем на диван и… ничего.

Стас прижимается к моей макушке и замирает. А я ещё какое-то время ёрзаю в его объятиях, пока не утыкаюсь своим носом в его шею. Так и лежим. Я даже думать не могу, да и не хочу. Всё остальное теряет всякий смысл, кроме того, что он здесь и он рядом.

Но надолго меня не хватает. В куртках жарко, особенно когда вот так, вплотную друг к другу. Я как шебутной ребёнок, сначала шевелюсь, а затем уже не выдерживаю и зову:

— Подожди, — хрипло просит он.

И я жду, правда, совсем немного, потому что жара, переживания и шок делают своё дело, и я засыпаю, подобно слепому котёнку ища носом его горячую кожу…

Когда просыпаюсь, то я уже без куртки и ботинок.

Стас всё так же лежит рядом, но в джинсах и футболке. И как я только не проснулась? Обеспокоенно всматривается в моё лицо, а я легко провожу кончиками пальцев по его подбородку, чувствуя, как злость и напряжение отпустили его. Он тоже тот ещё кот, потому что, вторя моим движениям, трётся щекой о мою ладонь. И я наконец-то улыбаюсь.

— Привет, — выдыхаем одновременно, а потом оба же фыркаем.

Правда, вся наша лёгкость тут же улетучивается, когда глаза Чернова натыкаются на отчётливые синеватые следы чужих пальцев на моём запястье.

Надо же, Першин даже через куртку умудрился мне синяков понаделать.

Своим телом чувствую, как мышцы Чернова опять начинают напрягаться, наливаясь тяжестью и чем-то ещё…

— Не злись, — прошу его. — Я, правда, не думала.

Он перекатывается на спину, накрывая свои глаза ладонью, видимо не желая, видеть ни меня, ни мои синяки. Мне становится тошно от той вины, что начинает заполнять каждую клеточку моего тела. А может быть, это вовсе и не вина, а какой-то стыд…

— Вера! — рычит он, нервно садясь на диване, теперь он всё-таки смотрит на меня.

Впервые видела у него такие зрачки — огромные и бешенные. — Ты хоть понимаешь, что будь моя воля, то я пошёл и убил бы эту мразь? Просто взял бы и придушил.

Нет, этого я не понимаю, но головой на всякий случай киваю, чтобы ещё больше не драконить его.

— Да ни черта ты не понимаешь! А что мне с этим прикажешь делать?! — Стас берёт мою руку, разворачивая её так, чтобы мы оба могли видеть пять крупных отметен.