А еще дряговичи единственные из славян, кто в бою применяет отравленные ядом тухлых рыб стрелы. Сердце Ингвара, как и у большинства русов, взвеселялось при виде блеска мечей, но, как большинство сильных и здоровых мужчин, он панически боялся темной силы яда.

Он в злом бессилии стиснул кулаки. Ему выпало идти в страшное болото! Ему, у которого в крови плещется горько-соленая вода чистого северного моря!

– Ингвар, – сказал Павка предостерегающе, – не смотри туда так.

– Как смотришь. Глаза как у рака при виде дохлой лягушки. Я туда не полезу! Клянусь всеми богами, не полезу.

– А кто у меня лучший лазутчик? – спросил Ингвар, не поворачивая головы.

– Так лазутчик же, а не плавутчик. А то еще скажи – грязеползальщик. Тут подобраться невозможно!

– Ночью и сама дрягва боится своего болота. Смотри, какие пузыри поднимаются! И кто их пускает?

Ингвар посерел, видя, как серебристые пузыри размером с орехи целой россыпью устремились к поверхности. А когда лопались, пошел гадостный запах, словно огромный подводный зверь переел дрягвы, теперь мается животом. Или же ему скормили в жертву старых и больных.

– Вартовых не видно, – сказал он негромко, держа голос ровным, изгоняя из него страх. Дружинники бывают чуткими, как кони и собаки, быстро ощутят его состояние, сами перепугаются до икотки. – На таком болоте можно жить без стражи.

– Да? А как добраться до тех домов?

– Как и они, – сказал Ингвар.

– Да они оттуда и не выходят!

– Но как-то же селились?

Павка пробурчал подозрительно:

– Думаешь, дно не поменялось за эти годы?

Но повеселел, ибо болота – не моря, с годами мелеют, высыхают. А Ингвар уже подобрал длинный шест, словно нарочито брошенный в этом месте.

Павка с недоверием смотрел, как воевода двинулся, раздвигая камыши, в темную страшную воду. Толстые листья водяных растений, настолько широкие и мясистые, словно и не листья вовсе, заколыхались, а со дна потревоженно пошло вверх беззвучное и страшное желтое облако. Толстые, как хомяки, лягушки злобно бросались в тухлую воду, поднимая брызг столько, будто падали бревна. Впереди, в десятке шагов, из воды высовывались черные слизкие корни дерева-выворотня, похожие на длинные пальцы мертвяка. Оттуда тоже что-то следило за ними с тупой нечеловеческой злобой.

Павка почувствовал, как волосы на загривке зашевелились, встали дыбом. В одержимости воеводы есть нечто не людское. Разве ж можно даже во имя Новой Руси, пусть своей новой родины, класть ни за что голову?

Вода в болоте была отвратительно теплая. Павка и Боян еще не забыли чистых волн северного моря, ледяной воды, от которой кожа вздувается пупырышками, а потом становится ярко-красной, как у свежесваренных раков.