Его поддержал и задыхающийся от боли в груди товарищ, которому «нарядная» и вообще-то мягкая плетка (своего скакуна-венгерца княжич Скопин-Шуйский ценил больше иных людей) располосовала жупан, рубаху и плоть — так, словно была жесткой камчой-волкобоем.

Отличные сабельные удары Тадеуша и самого правого шляхтича рассекли лишь воздух, зато плеть в руке плавно отступившего Великого князя не оплошала, тяжелым ударом вспоров правый рукав чужого кунтуша чуть выше края кольчужной перчатки.

Вовремя отшатнуться шляхтич не успел, и тут же утробно зарычал-застонал, выронив саблю и прижав обе ладони к лицу — удерживая хлынувшие багрово-алые капли и струйки.

Пихнув окривевшего на один глаз страдальца под резкий удар пана Загоровского, молодой государь отступил от утробно охнувшего тела, которому отточенная сталь рассекла левый бок и ребро. Пока замешкавшийся депутат огибал попавшего под руку товарища, правитель звучно щелкнул пальцами и указал встрепенувшейся страже на три валяющихся тела. Затем сдвинулся вбок, пропуская мимо своего живота резкий тычок острием корабели, и отвесил шляхтичу несильный вроде бы удар-оплеуху раскрытой ладонью, от которой «неслух» шатнулся и ослабел в коленях.

— Ты мало упражняешься с клинком!

— Не умеешь выбирать друзей.

— Падок на пустую славу и льстивые речи!

— Недостаточно почтителен пред троном.

— Слепое подражание ляшским порядкам недостойно благородного литвина!..

Сейм благоговейно внимал отеческим наставлениям, наглядно видя разницу меж ними, и недавним жестоким «вразумлением» трех шляхтичей. В отличие от искалеченных бедолаг, коих уже привычно быстро утащила вон из зала дворцовая стража, пана Загоровского именно что пороли — во-первых, по заду; а во-вторых, явно-щадяще, ибо удары лишь слабо проминали ткань его кунтуша.

Сам депутат, к слову, пытался было вывернуться из-под плети и словесных увещеваний, но восемнадцатилетний «батюшка» заботливо придержал его, поставив ногу на спину и надавив так, что едва не переломил хребет — а перед этим не поленился забрать и отбросить в сторону жалобно зазвеневшую корабель.

— Сказано в Книге притчей Соломоновых: перед падением возносится сердце человека, а смирение предшествует славе.

Кто дает ответ, не выслушав, тот глуп, и стыд ему![7]

Крутнув плетиво в очередном замахе, Великий князь остановился.

— Хватит с тебя, пожалуй. Все равно ведь, и половины сказанного не запомнил… Неслух.

Благородное собрание с готовностью заржало — причем духовные чины мало отставали от мирян. Один лишь наказанный шляхтич ворочался, приходя в себя от пережитого унижения, багровея лицом и в гневе шепча разные богохульные обещания.