Она развела руками, выпуская из объятий питомцев — я ждал, что они бросятся на меня. Но они лишь одарили меня полным презрения взглядом, как будто я недостоин даже этого. Она потешалась: каждый знает, что созданий, подобным нам невозможно убить. Покорить, приручить, подчинить — да, но убить Бога окончательной смертью? Ещё ни у кого не получилось. Кроме меня.

— Может быть, ты пришёл сюда поговорить? Ну, так говори. Не тяни время, Бог. Пока ты мнёшься здесь в своей нерешительности — знаешь, что происходит?

Я награждал её тишиной своего молчания. Страшно и так по-человечески хотелось облизнуть губы, почесать за ухом, совсем некстати свело ногу.

Я знал, что она делает со мной, но скинуть ее гадкий морок был не в силах. Оставалось только терпеть."

"И ждать. Я не верил ни единому ее слову, но внутренний голос шептал мне, что она говорит правду. Мне хотелось завыть от бессильной досады и от того, что я был слеп, но нельзя сейчас показывать эмоции. Придет время — и я похороню ее тело, позволив на миг небу увидеть мои слезы, но не сейчас. Сейчас мне надо лишь ждать.

Она сорвётся, рано или поздно — внутри её красивого тела диким варевом пузырилось самое обыкновенное нетерпение.

Привыкшая всего добиваться силой слов, она меньше всего любила чужое молчание. Это только она имеет право вплывать тишиной своих слов в чужой разум, поселяя зерно сомнения в самые уверенные головы, никто не смеет проворачивать с ней подобный фокус.

Тьма не выдержала — милая улыбка, ещё мгновение назад не сходившая с её уст, обратилась в зловещий, мертвецкий оскал. Змеёй она сорвалась с места — маленький, почти детский, костлявый кулак клином врезался мне под рёбра, заставил согнуться пополам — я никак не ожидал от неё такого яростного напора.

Платье обернулось чешуйчатым хвостом, сбило меня с ног, повалило наземь. Мать Тьма лучилась диким, охватившим её с ног до головы азартом. Стоило мне поднять голову, как костлявая длань заслонила моё лицо.

Я вцепился в её руку, но она потащила меня, словно нашкодившего мальчишку. Пожиратели душ — я не видел, но чувствовал — повинуясь приказам собственной матери, жалили меня своими укусами. Стремясь урвать хоть кусочек от моих боков, лодыжек и живота.

— Они называют тебя Богом, Владислав.

Они молятся тебе каждый день. Возносят хвалу и таят незримые надежды, что ты внемлешь их словам. Ты хоть раз слышал их жалобные молитвы, Бог?

Размахнувшись, она швырнула меня прочь. Моё тело снарядом вонзилось в грань мироздания, разодрав его, как слой бумаги. В лёгкие ворвался горячий, спёртый воздух. В лицо мне ударило дуновение самой погибели. Слух потонул в бесконечной чужой агонии и тщетности сопротивления.

Я встал на ноги только для того, чтобы узреть, как один за другим падают лейтванские пехотинцы.