Не богинь — девчонок. Там, в миру, о них говорили всякое. Толпы людей возводили им храмы, другие толпы спешили воскурить жертвоприношения, третьи — припасть к каменным стопам величественных изваяний. Они верили в них, в тех, кому можно — нужно — следует поклоняться.

Возводить в абсолют.

Правильное слово — абсолют. Я усмехнулся, понимая, что прячу за обыденностью размышлений собственные страхи. Мать Тьма смотрит на меня, как на жука в банке, рассматривает, ищёт изъяны.

Ищет во мне человека.

Я не знал, что будет, если она отыщет. Что мне тогда рассказывала Ольга той бурной ночью? Люди оставляют трещинку на кувшине, чтобы не гневить идеальностью Богов?

Я ждал увидеть перед собой величие дворцов.

Я жаждал узреть роскошь теневого бытия. Я хотел...

Мать Тьма смеялась над всем, что я хотел. Вместо этого она предлагала мне лишь величие пустоты, роскошь ничего, нежность холодного мрака. Мне показалось, что подул зябкий ветер, захотелось обхватить самого себя за плечи, но я прогнал наваждение.

Сколько я уже иду? Какой делаю шаг? Первый, второй, сотый? Может быть, тысячный? Лестница не ведала конца. Мне вспомнилось, как будучи мальчишкой, я схватил двойку по математике на день рождения матери, которой считал нашу воспитательницу, и пыхтя поднимался к ней в комнату, зная, что несу в портфеле дурные вести.

Тогда мне хотелось, чтобы ступенькам не было числа."

"Я вновь позволил себе слабость и зажмурился. Остановился, не сделав следующего шага. Мне казалось, что я чую, как нечто изменилось в самой тьме вокруг меня. Кажется, она была впечатлена моей остановкой.

— Хватит, — не повышая голоса, одними губами проговорил я. — Покажись.

Просыпаться бывает страшно. Потому что за преградой липкого, жаркого, полного несуразицы сна таится такая жестокая, упорядоченная реальность.

Потому что по ту сторону спокойствия — мир, который жаждет высосать из тебя все соки.

— Например, врач, который желает сказать, что у тебя рак. Верно, Владислав?

Я резко открыл глаза, выдохнул и увидел её перед собой. Белесым призраком она парила у самого моего лица. Книги жрецов вещали, что Мать Тьма сторонится единого облика. Многомудрые богознатцы норовили пронзить пальцем небеса в спорах о том, что она безлика. Воображение спешило нарисовать её чем-то эфемерным, почти неосязаемым и воздушным.

Мглой, Мраком, Тьмой.

Какая наглая ложь...

У неё было бледное, красивое лицо. Хищная улыбка, усталый, но насмешливый взгляд полуприкрытых глаз. Грудь приковывала взгляд — ей было тесно в узких пределах платья. Тонкие, почти костяные руки — от ладоней Тьмы веяло холодом.

Над головой её раскачивалась закованная в цепи курительница — в нос мне ударил едкий запах погребальных благовоний. Это была... Валя?!!

— Не ожидал? — спросила она, воспарив чуть выше.