— Это кто-нибудь, с кем вы были знакомы?

— Да, более или менее.

Она тихонько смеется.

— Как романтично. Извините, что я не сразу сообразила. Теперь я припоминаю…

Я смотрю на нее с изумлением. Ничего она не помнит, я же вижу, она лжет, чтобы не быть невежливой.

— Ведь за последние недели произошло так много, — бросает она легким тоном и чуть свысока. — В таких случаях у человека в голове возникает некоторая путаница.

 — И затем, чтобы снова сгладить свою неловкость, она спрашивает: — Ну и как же все это шло дальше в последнее время?

— Да то, что вы хотели рассказать об Изабелле.

— Ах, это? Да никак. Она умерла.

Женевьева в испуге останавливается.

— Умерла? Как жалко! Простите меня, я же не знала…

— Ничего. Наше знакомство было очень мимолетным.

— Да, — отвечаю я. — Но так, что она сама даже не заметила. Это ведь тоже чего-нибудь да стоит.

— Конечно, — она протягивает мне руку. — И я искренне жалею…

Рука у нее крепкая, узкая и прохладная. Лихорадочности в ней уже не чувствуется. Просто рука молодой дамы, которая слегка оступилась, но потом все исправила.

— Красивое имя — Изабелла, — замечает она. — Свое имя я раньше ненавидела.

— Нет, — приветливо отвечает Женевьева.

Она остается ею и дальше. Я ощущаю в ней ту проклятую вежливость, с которой принято относиться к жителям небольшого городка; с ними встречаешься мимоходом и потом скоро о них забываешь.

И я вдруг чувствую, что костюм, перешитый портным Зульцбликом из старого военного мундира, дурно сидит на мне. Наоборот, Женевьева одета очень хорошо. Впрочем, она всегда хорошо одевалась; но никогда это так не бросалось мне в глаза. Женевьева и ее мать решили сначала поехать на некоторое время в Берлин. Мать — воплощенная благодарность и сердечность.

— Театры! Концерты! В настоящем большом городе сразу оживаешь. А магазины! А новые моды!

Она ласково похлопывает Женевьеву по руке.

— Мы там хорошенько побалуем себя, верно?

Женевьева кивает. У Вернике сияющее лицо. Они убили ее, но что именно они в ней уничтожили? — размышляю я.