Он передал название, добавив:

– Диспетчер, если она на десять два, десять десять или десять семь или если нам нужно десять двадцать два, дайте мне знать.

В рации раздалась канонада включаемых и выключаемых микрофонов: это патрульные полицейские выражали свое удовольствие и подбадривали Марино.

– Десять четыре, Девятый, – сказала диспетчер.

– Чем ты заслужил такую овацию? Я знаю, что "десять семь" – это "в данное время недоступен", но что значит остальное?

– Я попросил, чтобы она дала мне знать, если с Андерсон будет отсутствовать связь или если мы должны будем послать ее к черту.

– Неудивительно, что она так тебя любит.

– Кстати, не знаешь, что случилось с оптоволоконной насадкой? – спросила я.

– Она была у меня в руке.

Я нашла ее там, где Марино упал и сшиб коробки.

– А что, если у него СПИД? – опять начал ныть он.

– Если ты намерен о чем-то волноваться, подумай лучше о грамотрицательных бактериях. Или грамположительных: клостриды, стрептококки. Это в том случае, если у тебя имеются открытые раны, в чем я сомневаюсь.

Я присоединила один конец насадки к щупу, другой – к питающему устройству и затянула винты.

Он меня не слышал.

– Чтобы кто-то подумал, что Марино треклятый гомик? Да я лучше застрелюсь, честное слово.

– Ты не заразишься СПИДом, Марино, – повторила я и снова подключила прибор. "Люма-лайту" нужно было разогреваться по крайней мере четыре минуты, прежде чем прибор сможет работать в полную мощность.

– Вчера я откусывал заусеницу, и у меня пошла кровь! Это открытая рана!

– Разве ты не в перчатках?

– Если заражусь какой-нибудь дрянной болезнью, я убью эту маленькую ленивую стукачку.

Наверное, он имел в виду Андерсон.

– Брей тоже свое получит. Я найду способ!

– Марино, успокойся.

– Что бы ты сказала, если бы сама вляпалась в это дерьмо?

– Не припомню, сколько раз это со мной случалось. Что, по-твоему, я делаю каждый день?

– Наверняка не валяешься в смертельно опасной жиже.

– Смертельно опасной?

– Мы ничего не знаем об этом парне. Что, если у них в Бельгии есть смертельные болезни, которые у нас не лечатся?

– Марино, успокойся, – повторила я.

– У меня есть причина для огорчений!

– Тогда уходи. – Мое терпение иссякло. – Ты мешаешь мне сосредоточиться.

Ты мешаешь во всем. Поди прими душ и выпей пару стаканчиков бурбона.

"Люма-лайт" был готов, и я надела защитные очки. Марино молчал.

– Я остаюсь здесь, – наконец сказал он.

Я сжимала оптоволоконную насадку как паяльник. Яркий пульсирующий луч синего света был шириной с карандашный грифель. Я стала сканировать очень маленькие области.

– Что-нибудь есть? – спросил Марино.

Он подошел поближе, липко чавкая бахилами, пока я медленно, дюйм за дюймом, обследовала места, куда не могло добраться освещение софита.