Долматова подошла по всем, как говорится, параметрам, то есть анкетным данным, приняла изолятор. И первый год работы на новом месте прошел у нее в строгости: сама даже и думать о чем-то таком не смела и те, кто был рядом с нею, вели себя так же. По заводу прошел слух: мол, Долматова — кремень-баба, честнее ее во всем городе не сыскать, с таких пример надо брать. Репутация эта за ней закрепилась, на заводской Доске почета появилась фотография. И жила бы она, наверное, в почете и славе по сей день. Если бы не появился Криушин.

А появился он вроде бы случайно. Был электриком, захаживал по специальному допуску и в их изолятор, иногда они, женщины, и сами звали его на помощь: то лампочка перегорит, то сигнализация откажет. Скоро Криушин стал у них своим человеком.

Памятный тот разговор состоялся у них месяца через четыре после знакомства. Она вызвала его сменить плафон на стене — грузчики случайно зацепили ящиком, разбили — Эдька скоро пришел, плафон заменил, но не уходил почему-то, медлил. Был как раз перерыв на обед, в изоляторе они остались вдвоем, и Валентина торопила электрика — девки очередь в столовой заняли, надо идти. А Криушин завел странную какую-то беседу. Завздыхал, стоя у дверного проема:

— Такая богатая невеста, Валентина, а живешь одна. Это противоестественно и вредно для цветущего женского организма.

Долматова засмеялась:

— Мне и одного внимания мужчин достаточно.

Эдька прикрыл дверь, решительно подошел к ней — высокий, черноглазый, с мягкой, располагающей улыбкой на чисто выбритом и хорошо пахнущем лице. Обнял ее, и Валентина не противилась.

— Мы можем хорошее дельце с тобой провернуть, Валюш.

Она усмехнулась, высвободилась из его цепких, сильных рук.

— Сразу про дела. Нет бы сказал: люблю тебя, Валентина, жить без тебя не могу!… Какие ж вы, мужики, глупые все. Чтобы заставить женщину что-нибудь делать, надо комплиментов ей наговорить, цветов не одну корзинку подарить. А то сразу: дельце провернуть! Да проворачивай, я-то тут при чем?!

Эдька, поигрывая пассатижами, спокойно и с интересом смотрел на Валентину. Тот факт, что она довольно ровно приняла его ухаживания и даже позволила обнять себя, придал ему уверенности. И он пошел в открытую атаку.

— Приду сегодня, а? И цветов принесу, и комплиментов наговорю. Ты таких и не слышала.

— Да говори тут, чего приходить?

— Нет, обстановка… сама понимаешь. Ящики, детали. Не тот пейзаж.

Валентина колебалась. Эдька ей нравился, разговоры у них всякие были, он и раньше намеки делал — мол, встретиться бы, Валя, а? Но она все тянула, откладывала. Но в этот раз решилась.

— Приходи, — сказала обыденно, хотя кровь ее бурлила в жилах: волновал ее Криушин, очень волновал!

И он явился к ней вечером — в костюме с галстуком, с коньяком и шампанским, с цветами.