— У нас в части строго с телефонами, командир запрещает посторонние разговоры вести, а у меня на складе вообще внутренний, через коммутатор, так что… Давай свой.

«Ага, все-таки он завскладом, — отметил про себя Басалаев. — Так-так, прапор, будем «мотать» тебя дальше. Ничего, развяжешь язык, поговорить ты любишь…»

Бумажка нашлась в кармане кителя Рябченко, а ручку они попросили у соседей — стариков.

Распрощались почти друзьями, расположенно глядя друг на друга, одаривая один другого обещающими и одновременно заверяющими улыбками, как бы ведя внутренний диалог: «Я именно тот, кто тебе нужен». — «Ну и я тоже…» — «Да ты не волнуйся, Толя, все идет нормально, правильно. Встретились, поговорили, разошлись. Еще встретимся». — «Да я не волнуюсь, Борис. С чего ты взял? Увидимся еще. «Сигаретки» сбывать надо, а тебе они нужны. Вот и договорились».

— Слушай, Толя, — сказал уже на выходе из сквера Боб. — Я ведь на машине, могу подвезти.

— Давай, — согласился Рябченко. — Сегодня как раз футбол.

— Да! Я ведь и забыл! — Басалаев хлопнул себя ладонью по лбу, — «Крылышки» с кем-то играют.

— Кажется, с «Локомотивом». Я тоже точно не помню. А осталось двадцать пять минут.

— За двадцать пять минут я тебя, Толик, на край света увезу. Садись! Вот моя лайба.

Желтый «Москвич» сорвался с места, помчал их прочь от центра города, но квартала через два Боб затормозил — трое каких-то парней махали руками с тротуара.

— Вот они, черти полосатые, — сказал Боб, притормаживая. — Надо взять. Санек мне ремень вентилятора обещал, мой что-то посвистывает.

«Черти полосатые» шумно ввалились в машину, Фриновский, поздоровавшись с Рябченко, стал извиняться за то, что опоздал, не смог прийти вовремя, встретил вот Санька с Генычем…

— Ладно, мы и сами… — Боб не стал продолжать фразу, и Рябченко это понравилось. Чего действительно трепать языком при посторонних?

«Москвич» шустро проскочил мост, насыпную дамбу, делящую городское водохранилище надвое, но на улице Южной не повернул влево, куда нужно было Анатолию, а помчался прямо, по дороге, ведущей за город.

Рябченко глянул на Басалаева:

— Борис, мне туда. Ты останови, я на троллейбусе теперь. Тут рядом.

— Тихо, прапор. Сиди.— Боб процедил это сквозь зубы, с угрожающими нотками в голосе, и Рябченко в первое мгновение растерялся… Что значит «сиди»? И что это за хамство? Он вовсе не собирался кататься с незнакомыми этими людьми, ему некогда…

Рябченко взялся было за дверцу, мелькали еще за окном дома, длинный забор завода, крашенный серой краской и забрызганный серой же грязью, но Басалаев буквально вызверился на него:

— Я же сказал, Толик. Сиди и не рыпайся. Поговорить надо.