Но он ничего этого, разумеется, милиционерам не сказал, только желваки на его скулах катались туда-сюда да глаза стали бешеными. Он вполголоса выругал широкозадую тетку, нечаянно толкнувшую его перекинутыми через плечо сумками, зло смотрел на смеющихся по какому-то поводу двух девушек — они ели мороженое на скамейке и так и покатывались со смеху. Беззаботный, летний уже вид девчат особенно раздражил Дюбеля — голые колени, голые до плеч руки, глубокие вырезы платьев… Были эти самочки в самом соку, он бы разложил их обеих и не охнул: голод по женскому телу он испытывал посильнее, чем недавнюю сосущую пустоту в желудке.

«Доберусь до сучки какой-нибудь, доберусь… — строил Генка будоражащие кровь планы, сидя в трамвае, мчавшем его на самый край города, к шинному заводу. — Часами в потолок будет глядеть».

вспомнил он блатную песню Розенбаума, и на душе малость полегчало.

Генка видел, что пассажиры обращают на него внимание, и это было ему неприятно.

— Ну, чего вылупилась? — грубо сказал он молодой женщине с ребенком на руках, и та поспешно пересела на другое место, а девочка от испуга заплакала.

«Пялится как эта…» — не нашел Генка сравнения, понимая, конечно, что женщина, в общем-то, не виновата и даже не сказала ему ни слова, но сдержать злости и раздражения он не смог.

Доконала его водитель трамвая, рыжая толстая деваха, которая на конечной остановке открыла только переднюю дверь и стала проверять билеты.

— А твой где? — строго спросила она Генку, и тот нервно осклабился, дернул щекой.

— Да неудобно при людях расстегиваться-то. — Генка уставился на пышную грудь трамвайщицы.

— Хам! — сказала девушка и, покраснев, отступила.

— Ты поосторожней, халява, поосторожней! — визгливо крикнул Генка и стал угрожающе надвигаться на девушку, но за спиной его закричали сразу несколько голосов:

— Только попробуй, тронь!

— А ну топай, парень, не дури!

— Мужчины, да что же вы смотрите?! Дайте ему, чтобы знал.

— Вот шпана распоясалась, а! В милицию его сдать нужно!

Второй раз за сегодняшний день Генке с милицией встречаться не хотелось, пришьют еще хулиганство — двести шестую статью. И Дюбель слинял — шустро выпрыгнул из трамвая, подхватил ноги в руки, и только его и видели, черная куртка его скоро пропала в густых зеленых посадках, разросшихся вдоль железнодорожного полотна. А за рельсами — рабочий поселок, серый трехэтажный дом, мамка, не очень-то ждущая своего сынка: матери Генка не писал ничего, не любил ее и ни во что не ставил. Про отца и думать забыл, как будто его и не было никогда в этой сволочной, безрадостной жизни…

На следующий день Дюбель устроил у себя дома кутеж. Собрал старых своих корешей, кого еще не посадили или кто уже, как и он сам, отсидел, накупил водки, пива, закуски попроще.