Фок незаметно поморщился — даже сейчас, будучи с генералом Стесселем наедине, приходилось соблюдать «политес». Требовалось его самого подводить к нужной мысли и всячески убеждать.

— У нас в полках достаточно сибиряков, что много охотились на разного зверя. Белке в глаз попадут, и это не для красного словца сказано. А тут всего дел — отобрать лучшие винтовки, поставить прицелы, привести их к нормальному бою — да в каждой роте будет два десятка метких стрелков. Что выбьют всех самураев с их мечами, которыми они любят размахивать.

Под Бицзыво я приказывал выбивать в первую очередь офицеров, и высадившийся японский десант живо потерял управление. Сам лично одного такого офицера пристрелил — и не переживаю.

— Да, мне говорили, — Стессель задумался, потирая пальцем переносицу. — Хорошо, мы их «меченосцев» начнем отстреливать, а они в ответ примутся за наших офицеров — ведь они тоже с шашками в бой идут.

— Так снять их немедленно — уместное на парадах не полезное в бою. Как схватка началась, шашку в сторону — бегать и ползать с нею сплошная морока.

А в тыл пошел — можно снова клинок к бедру подвесить, и с Петербурга нотаций не пришлют. Устав ведь соблюдаем. Да и рубить шашкой в рукопашном бою намного труднее, чем из нагана стрелять. А еще лучше вооружить офицеров браунингами и маузерами в кобурах — у китайцев их много, как и патронов. Мы их закупим централизованно, и пусть господа офицеры их выкупают. Все же в бою пистолет лучше не только шашки, которая необходима только всадникам для рубки, но и нашего нагана — его перезаряжать долго и муторно, выталкивать по одной гильзы.

— Я подумаю, но ты привел здравую мысль, к которой следует прислушаться, — как всегда Стессель не дал прямого ответа, но Фок не сомневался, что решение будет позитивным. Куда больше Анатолий Михайлович возражал против перекраски белых гимнастерок в защитный цвет, но в конце-концов согласился. Впрочем, из-за нехватки нужных красок, прибегли, как всегда, к паллиативу — в каждом стрелковом полку сейчас было несколько оттенков разного колера…

— Только что получил телеграмму от государя-императора! В ней отмечены наградами трое — высокая честь!

Адмирал Алексеев сиял начищенным тульским самоваром, глаза сверкали как два только что отчеканенных 15-ти рублевых империала.

И вид у Евгения Ивановича тот еще плотоядный — будто у кота, который добрался до вожделенной крынки со сметаной.

— Генерал-лейтенанту Стесселю высочайше пожаловано золотое оружие с бриллиантами «за победу при Бицзыво».