И мне вдруг стало стыдно. Не так, как бывало раньше – немного, самую чуточку, – а по-настоящему. Так, что захотелось оправдываться и биться лбом о каменную стену от осознания собственной никчемности.

Подобное чувство было в новинку и настолько удивило меня, что я поначалу растерялась.

– Как госпоже угодно поступить? – не поднимая головы, продолжил монолог Тирэн.

– Прости меня, – внезапно прошептала я. – Прости, пожалуйста.

Он вздрогнул и уставился на меня так, словно увидел призрака.

– Я не хотела тебя обижать. – Поддавшись порыву, шагнула к мальчишке и крепко прижала к себе, поглаживая его макушку.

 – Не знаю, откуда во мне столько злобы. Хотя нет, знаю. Ты просто давишь на самое больное. По сути, это я – никто. Меня вырастили, как овцу на заклание, чтобы выгодно выдать замуж, когда придет время. А чтобы под ногами не мешалась, заперли в монастыре. Я не знаю реалий этого мира и приношу всем одни неприятности.

Тирэн тихо выдохнул и смущенно забарахтался в моих объятиях, бормоча:

– Как ты оказался среди людей Хакарка? – слегка отстранившись, спросила я, заглядывая в самую глубину зеленых глаз. – Почему все называют его по имени, а ты – господином? Ты говорил, что был вором.

Расскажи.

– Да что там рассказывать, – мальчишка отвел взгляд, – в моей жизни нет ничего интересного.

– А мне интересно. Ну же.

Я улыбнулась и шутливо взлохматила его рыжие волосы.

Тирэн отбежал к окну и, замахав руками, проговорил:

– Расскажу, только не трогай меня! А то ишь, любвеобильная какая: то тискает, как маленького, то прическу портит…

– Я слушаю, – напомнила, улыбаясь еще шире и устраиваясь в кресле напротив.

– Не знаю, что рассказывать. Родился и вырос в Лавитарии.

Отец много пил и мало работал, мать много работала и сильно уставала. По выходным он приходил особенно пьяный и недовольный, избивал меня и ее, кричал, как ненавидит свою жизнь, как мы обнаглели… В общем, однажды я подрос достаточно, чтобы вступиться за мать, и он выгнал меня из дома.

– Куда выгнал? – не поняла я.

– На улицу, – усмехнулся Тирэн. – Мне было семь лет, и я прибился к банде попрошаек. Иногда ходил к матери, носил ей кое-какую мелочь. Она плакала и просила прощения, прикрывая новые синяки… Потом нашего главного подмяли под себя воры из центра, и меня забрали в одну из их шаек.

Там-то я и научился воровать. Вырос, так сказать, по службе.

Он замолчал, безучастно глядя куда-то в одну точку, а я боялась шевельнуться, чтобы не спугнуть мальчика.

– Ну, там много чего было, – тряхнув головой, Тирэн резко обернулся ко мне, – но это не предназначено для ушей молодой леди. Воровал я несколько лет, дрался много, научился управляться со сложными замками и возненавидел богачей. А однажды гулял на рынке по дороге к матери и увидел очередного толстосума.