Худощавый, мускулистый, он весь был покрыт татуировкой в виде переплетающихся орнаментов, даже лицо, а на лбу у него было выколото нечто, напоминающее три разновеликих треугольника, сомкнувшихся краями. Еще он был смугл потому, что загорел почти до черноты, что немудрено на таком солнце, но в остальном… В общем, волосы у меня были даже темнее, потому что его русые космы, заплетенные в многочисленные косички, выцвели на солнце, да и в небо он смотрел раскрытыми и остекленевшими голубыми глазами. И если к чертам лица присмотреться, то Ванька Ванькой получается, Рязань косопузая.

Другое дело, что этот «Ванька» одет был в портки с чужой задницы, которая размера так на три больше была, чем у него, да и подпоясан веревкой. Я глянул на другого, одетого не только в портки, но и рваную рубашку, которая тоже не выглядела так, словно ее на него шили, к тому же одного рукава у нее не хватало примерно наполовину.

На третьем же было что-то вроде набедренной повязки, сделанной из мешковины, причем мешковины настоящей — на ней сохранились трафаретные буквы от какой-то надписи. Обуты все трое были в некое подобие мокасин из толстой, плохо выделанной кожи. В общем, вопрос «дикарства» в данном случае даже не возникал. Но другие вопросы оставались.

— Вера, ты прости… у нас негры по-другому выглядят, — сказал я. — А почему вы этих неграми называете?

— А как их еще называть? — удивилась девочка. — Они же негры.

Видать, я совсем чушь пороть буду, но прояснить ситуацию я намерен. И проясню.

— Негр — это черный, — сказал я. — Черного цвета.

— Верно! — вдруг обрадовалась Вера. — Господь в бесконечной мудрости своей дал нам облик по образу и подобию своему. И Господь есть Свет, и слава его освещает земли наши. Так?

— Ну… так, — в целом согласился я.

— И свет славы Господа есть цвет белый, он же цвет чистоты. На языке франков — «бланко», так?

— Ну… если на «языке франков», то так, — подтвердил я, удивляясь такому названию для испанцев — «франки».

— А если кто по дикости и злобе своей отвергает образ, Господом ему данный, и оскверняет лицо, повторяющее лик его, может ли он быть чист?

— Ну… нет? — попробовал угадать я.

— Верно! — торжествующе ответила девочка, воздев руку как проповедник. — Отвергший образ Господень нечист, а нечистоту означает цвет черный, на языке франков как?

— Ха! — указала она на меня пальцем. — Сам все знаешь, а придуриваешься. Поэтому и негры.

— Понятно, — кивнул я. — А у нас таких просто дикими зовут. Или дикарями.

— А эти из негров самые плохие, — добавила девочка. — Они охотятся на других негров и продают их торговцам. И нападают на купцов.

— А на нас зачем кинулись? — уточнил я.

— Они не думали, что ты так быстро стреляешь, — ответила она. — Наверное, хотели поймать, а потом продать.