Он и слова, которые я произносила, рассчитывая его обидеть, задеть за живое.

От стыда я зажмуриваюсь и прячу лицо в ладонях.

Те слова… покидали мой рот из-за того, что не знала, как еще противостоять человеку, который словно дорожный каток.

Он тяжелый. Прямолинейный. Настоящий дорожный каток!

Прогнуться под него ни черта не стоит, а ему ничего не стоит размазать меня по асфальту парой слов. Отчитать как ребенка. Не щадя моей гордости, чувств, бросить в лицо жестокую правду, которая и без того отравляла, мучила: мне не стоило связываться с Чупой.

Бросить так, словно я не барахталась в этой правде с тех пор, как пришлось разгребать последствия необдуманных поступков и на личном опыте узнать, что значит прыгать выше головы.

Я жила с ней каждый чертов день после того, как Чупа начал портить мне жизнь, и если наговорила Палачу все то, что наговорила, то оттого что хотела защититься от «пощечин», которых с меня и так достаточно!

Получать их от него по каким-то дурным причинам оказалось больнее всего.

Я хотела уколоть его в ответ…

Он обидел меня. Обидел! Может он прав, но с меня достаточно чертовых “пощечин”!

Даже умирая от желания извиниться за свою неблагодарность, не знаю, как это сделать.

Если бы я извинилась, он бы прихлопнул меня окончательно? Равнодушием, насмешками?

Я почти этого не боюсь. Чувство вины тяжелее!

И все же я хочу извиниться. Но с огромной вероятностью больше никогда Палача не увижу. Мои чувства похожи на ураган, но именно озвученная выше вероятность гложет сильнее всего остального.

— Яна! — слышу короткий стук в дверь.

— Иду… — спустив с постели ноги, до боли закусываю губу.

Он перестал появляться в клубе.

Не ходит на свои тренировки, по крайней мере в «Четыре сезона». Ни в мои смены, ни в какие другие — он не пользовался своим абонементом все эти дни.

Я не радуюсь, я… думаю о нем каждую чертову минуту.

Несмотря ни на что, я не могу забыть ни одной черты его лица, его прикосновений. Того, какое его тело на ощупь. Близости, даже короткой, когда мы оказались в ледяном бассейне.

В животе тяжесть. Чувственная. Пальцы пляшут и не слушаются, когда затягиваю на талии пояс домашнего халата.

Я не могу забыть его взглядов.

Таких пристальных, словно он… видит меня. По-настоящему. Это так волнует. Пугает. Манит и снова пугает. Но отстраняясь от этих мыслей, уже через секунду тянусь к ним опять, словно безмозглая дура без чувства самосохранения. А от осознания, что, выполнив мою просьбу, он оставил меня в покое, в груди тянет и давит…

А потом я вспоминаю руки той блондинки на его шее. Их соединенные в поцелуе лица.

Будь шанс отмотать все назад, я поступила бы так же — ушла оттуда, несмотря ни на какие правила, именно поэтому за все эти дни я так и не набрала его номер.