Мол, на стороне русских выступила очень могущественная сила из будущего, которая уже разбила несколько немецких армий, и скоро русские, заручившиеся этой мощью, придут и уничтожат нас, мучителей настоящего немецкого народа… Конечно, гестапо сразу же арестовало эту женщину, и после короткого суда она была направлена к нам на перевоспитание.

Наверное, она была сумасшедшая, эта Элиза. Но женщины ее слушали. Слушали и верили ей! Об этом мне донесли осведомительницы. И я решила наказать Элизу. Я просто вывела ее перед всеми заключенными барака и стала требовать, чтобы она призналась в том, что сказала неправду.

Я видела, как ей страшно… Ее зрачки то сужались, то расширялись, потрескавшиеся губы дрожали, но она старалась смотреть мне в лицо, потому что я этого требовала.

– Это неправда, – вяло произнесла слова, которые я требовала от нее. – Русские не придут. У них нет никакой силы, они ничтожны и глупы. Только немецкая нация достойна править миром. Хайль Гитлер! Я сожалею о сказанных словах. Я – дрянь и преступница. Я заслуживаю наказания…

Она говорила это своими устами, но глаза ее утверждали обратное.

Мне было очевидно, что она все равно глубоко убеждена в том, что русские придут – придут и расправятся с нами. Я должна была наказать ее… Вообще-то за подобные разговоры она вполне заслуживала смерти, но у меня по отношению к этой женщине разыгрался какой-то странный азарт – мне хотелось «перевоспитать» ее; точнее, попытаться это сделать.

Я стала избивать ее – сначала своей кожаной плетью, а потом, когда она упала передо мной на колени под градом ударов, я стала пинать скрюченную фигуру сапогами.

Я била ее по спине, по плечам, по голове. Особенно по голове, стараясь попасть по лицу. Кажется, я выбила ей несколько зубов. Брусчатка плаца окрасилась красным рядом с ее коленями… Но она не просила пощады. Она молчала…

Я ощутила уже хорошо знакомые мурашки, пробежавшие от моего копчика к шее. Вслед за тем моему лицу стало жарко. И одновременно с этим пришла упоительная легкость, эйфория… Избивая эту узницу, я чувствовала приступ необыкновенного удовольствия.

В такой момент мне было легко увлечься. Я могла забить ее до смерти… С трудом взяв себя в руки, я остановилась. Тело мое била дрожь возбуждения, я тяжело дышала.

Элиза пыталась подняться с земли, отплевываясь кровью. Ее лицо представляло собой сплошное кровавое месиво. Остальные женщины стояли безмолвной неподвижной толпой, опустив глаза в землю.

– Если кто-то еще будет распространять подобные небылицы, то его ждет та же участь, – сказала я, идя вдоль строя медленным шагом.